Ложь или правда?

Антон очнулся на холодной земле. Сквозь закрытые веки он ощущал яркий солнечный свет — не тёплый, осенний, какой должен был быть возле бизнес-центра, а безжалостный, обжигающий летний зной, впивающийся в кожу раскалёнными иглами. Земля под обнажённым телом казалась неестественно твёрдой, утрамбованной тысячами детских ног. Вместе с сознанием вернулось и ощущение наготы — той особой, беззащитной, которая бывает только в кошмарных снах, когда человек внезапно обнаруживает себя голым посреди толпы.

Он резко открыл глаза и тут же зажмурился от нестерпимого света. Второй раз открывал уже осторожнее, прикрывая ладонью. Перед ним расстилалась центральная площадь пионерского лагеря «Красная морошка» — такая же, какой он помнил её с лета, когда они с друзьями в последний раз были пионерами. Мелкий белый щебень, тщательно утрамбованный, образовывал идеально ровную поверхность, по краям — клумбы с яркими цветами, выложенными в форме звёзд и пионерских значков. Деревянная трибуна с выцветшим красным знаменем. Всё точно так же, как двадцать лет назад.

Медленно, превозмогая неестественную тяжесть, Антон приподнялся на локтях и посмотрел на своё тело. То, что он увидел, заставило его подавиться вдохом. Грудь, живот, руки и, как он мог предположить, всё остальное тело было исписано словами. Каждое слово выглядело так, будто его вывели толстой иглой, а затем залили чем-то бурым, похожим на засохшую кровь.

«Шантажист» — извивалось через всю грудь, буквы подрагивали от ударов сердца, словно живые. «Манипулятор» — вилось вокруг левого запястья змеёй. «Лжец» — расползлось по животу неровными, кривыми буквами. «Предатель» — выжжено на правом предплечье. «Мразь» — это слово он обнаружил, когда провёл рукой по шее, ощутив странные рубцы.

— Нет… — прошептал Антон, лихорадочно пытаясь стереть надписи, но лишь размазал запёкшуюся бурую субстанцию, которая при ближайшем рассмотрении действительно оказалась засохшей кровью.

C каждым движением от слов исходил тошнотворный запах — смесь железа, гнили и чего-то химического, похожего на формалин. Надписи пульсировали под пальцами, словно были не просто написаны, а выжжены на коже, став частью его самого.

Антон попытался встать, но что-то мешало — тяжесть на шее, сковывающая движения. Он поднял руки и нащупал грубую верёвку, а на ней — деревянное, тяжёлое. Прямоугольная табличка, как у позорного столба, свисала с шеи, врезаясь в кожу при каждом движении. Перевернув её, Антон увидел выжженные имена. Одно за другим, строчка за строчкой — десятки, может быть, сотни имён тех, кого он когда-либо использовал, обманывал, унижал, шантажировал.

В самом верху списка — «Саша Новиков», имя выжжено глубже остальных, словно раскалённым железом. Под ним — «Маша Рокаева», буквы дрожащие, неровные, будто написанные рыдающей рукой. А дальше бесконечной змеёй вились имена, некоторые из которых он даже не мог вспомнить — случайные жертвы его жажды власти и контроля, стёршиеся из памяти, но не из реальности совершённых поступков.

Внезапный холод пронзил его, несмотря на палящее солнце. Антон поднял глаза от таблички и впервые заметил, что не один на площади. Вдоль дальнего её края выстроились дети в пионерской форме — аккуратные белые рубашки, красные галстуки, синие шорты и юбки. Они стояли двумя шеренгами, образуя проход, ведущий прямо к месту, где сидел Антон. В руках у каждого было орудие наказания — у кого прутья, у кого плётки, у кого обычные палки, тщательно очищенные от коры и заострённые с одного конца.

Антон сглотнул. Их было не меньше тридцати — мальчиков и девочек, застывших в неестественной неподвижности. Лица не выражали никаких эмоций — ни гнева, ни радости, ни любопытства. Пустые, словно маски, глаза смотрели сквозь него, будто он был не человеком, а геометрической фигурой, требующей измерения.

Попытавшись отползти назад, Антон обнаружил, что ноги словно приросли к земле. Какая-то невидимая сила удерживала его на месте, позволяя лишь сидеть или стоять, но не сдвинуться ни на сантиметр. Он был, как бабочка, пришпиленная к пробковой доске, — беспомощный образец для изучения.

— Кто вы? — голос прозвучал неожиданно тонко и жалко, как у напуганного ребёнка. — Что вам нужно?

Пионеры молчали. Ни один мускул не дрогнул на их лицах, и лишь ветер слегка шевелил концы красных галстуков, создавая иллюзию, будто тридцать тонких языков тянутся к нему, намереваясь попробовать его страх на вкус.

И вдруг от конца шеренги послышался звук — чёткий, размеренный стук подошв о землю. Кто-то приближался, и этот кто-то был крупнее детей, шаги звучали тяжелее, увереннее. Антон подслеповато прищурился, пытаясь разглядеть фигуру в ослепительном солнечном свете. Человек шёл прямо посередине коридора, образованного двумя шеренгами пионеров.

Это был пионервожатый Гриша, которого они помнили ещё с детства. Он не изменился ни на день за двадцать лет — всё тот же крепкий, коренастый парень с квадратным лицом и тяжёлым, словно высеченным из камня подбородком. Пионерская форма сидела безупречно — белоснежная рубашка, идеально выглаженные шорты, красный галстук, завязанный так тщательно, что невозможно было разглядеть ни единой складки. Лицо исказила гримаса, в которой смешались презрение, гнев и почти сексуальное возбуждение от предвкушения чужого унижения и боли.

— Пионер Антон Миронов, — произнёс Гриша, и голос разнёсся над площадью неестественно громким эхом, отражаясь от стен дальних корпусов, — за совершённые тобой преступления против товарищей, за манипуляции, шантаж и предательство, за доведение до самоубийства, за сознательное разрушение чужих жизней ты предстанешь перед судом пионерской чести!

Антон почувствовал, как предательская дрожь пробежала по телу, заставив надписи на коже будто ожить, задёргаться, словно они испытывали наслаждение от его страха. Табличка имён на шее стала как будто тяжелее, врезаясь в кожу до крови.

— Это какая-то ошибка, — начал Антон тем профессиональным, чуть заискивающим тоном, который всегда помогал ему выкрутиться из сложных ситуаций. — Я не понимаю, о чём вы. Какой суд? Какие преступления? Я всегда действовал в рамках закона, и, если кто-то считает иначе, нужно обращаться в правоохранительные органы, а не устраивать этот… этот цирк.

— Молчать! — рявкнул Гриша, и от его голоса дрогнула земля. — Ты смеешь говорить о законе? О правилах? Ты, кто всю жизнь манипулировал законами в свою пользу, подставлял других, использовал правила как оружие против слабых?

Гриша подошёл ближе. Теперь Антон видел его глаза — голубые, холодные, с той особой пустотой, которая бывает у людей, полностью лишённых эмпатии.

— Всё не так, — Антон попытался встать, но снова не смог сдвинуться с места. — То, что произошло с Сашей Новиковым, — трагическая случайность. Я никогда не хотел, чтобы он… чтобы так вышло.

— А вот это интересно, — Гриша наклонился, его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Антона. — Ты действительно веришь в то, что говоришь? Или тебе настолько привычно лгать, что ты уже не отличаешь ложь от правды?

https://author.today/reader/549439