Дивергентная муза

Меня всегда поражала магия творчества. Волшебство какофонии звуков в коридорах музыкальной школы, ворожба красок на палитре уличного художника, транс артиста, пустившего тело в упоительный эфир, колдовство химика или физика над причудливыми механизмами. Я говорю не о результате — вдохновляющем или, напротив, обескураживающем. Мне интересно само течение, само действие. Прям как в анекдоте про развратника, который не любил детей, зато обожал сам процесс.

Венгрия: страна, вставшая в позу
Еще в дороге, за рулем, на вполне приличной автомагистрали, мои мысли кружили вокруг неоднозначного положения Венгрии в современной геополитике. Согласитесь, странно, что одна страна в союзе двадцати семи государств встала в позу — и стоит уже несколько лет. И ведь это союз вовсе не последних стран, а наоборот — продвинутых во всех направлениях, включая искусство манипулирования общественным мнением. «Как же так, — думал я, — что технологии идеологического управления массами не работают, или работают плохо, именно в одной из тех стран, которые эти политтехнологии придумывают и шлифуют?»

Не буду углубляться в размышления: без бутылки токайского красного любые рассуждения покажутся дилетантскими. Скажу лишь, что, проезжая Кечкемет, спросил себя: «А что бы предпринял я для изменения отношения венгров к текущим международным вопросам?»
Так появился первый фрагмент пазла.

“Благопристойная распущенность”
Во время моего посещения Будапешта, в далеком 2003-м, наш местный гид рассказывал много интересного. Семьдесят процентов — о гетто и гестапо (гид был венгерский еврей), десять — с осторожностью о 1956-м, и оставшиеся двадцать — о местных нравах.

«Взаимоуважение! — говорил Енё, поправляя густую бороду. — Именно взаимоуважение отличает нас, венгров, от всех остальных. Нигде в Европе, даже в мире, нет такого понимания на генетическом уровне: поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой. Вы думаете, почему в Венгрии нет изнасилований? Именно из-за взаимоуважения. Всё происходит только по согласию».

Естественно, каждая цапля хвалит свое болото; официальную статистику я не проверял. Но меня действительно впечатлила та самая благопристойная распущенность. Семейные отношения здесь почти не связаны с понятием супружеской верности. Возникшее взаимное желание двух — или даже более двух — амантов не стесняют условности брака, преданности, ревности или общественного порицания. Главное условие — взаимная симпатия.

От этого местные женщины кажутся более независимыми, уверенными в себе, решительными — и потому вызывают особенную симпатию и даже преклонение. Да, черт возьми, женщины — это скелет нации. Вот вам и второй фрагмент пазла, тихо щелкнувший у меня в голове.

Средневековый след и лысая гора
Третий долго искать не пришлось: моя трепетная любовь к средневековью сама всплыла на поверхность. По преданию, венгры прибыли в Европу с Урала. Много сотен лет назад некий бородатый маргинал проснулся утром, решил поскакать на запад — туда, где спит солнце, — и семь племен последовали за ним.

Привезли они в центр Европы нечто свое. Только вдумайтесь, как все было просто в средневековье: встал, оседлал, поскакал. Или пошел. Желание, пофигизм — и вперёд.

В еще не до конца вспаханную христианством степную целину легли саженцы язычества — ведовства, колдовства, чернокнижия. Единение произошло на берегу Дуная, в месте с недвусмысленным названием Буда, точнее — на его самой высокой точке, горе Геллерт, где собирались… Ну, вы знаете песню про Лысую гору и ведьмину речку из которой пьют козлы.

Оп! Фрагменты сошлись.

А что если изнасилуют мужчину?
Взаимоуважение — изнасилование — ведьмы.

Возник второй вопрос: что почувствовал бы мужчина со всеми своими амбициями, самолюбием, храбростью и достоинством, если бы его изнасиловала женщина? Если бы она надругалась над ним, унизила морально и физически? Более того — если бы жертва привязалась к насильнице эмоционально?

Ах да, физиология… Но есть же дьявольская магия. Почему бы и нет?

Цепной мост и сомнения патриархата
Следующие фрагменты сложились на Цепном мосту. Именно здесь над водами Дуная тысячелетиями стыковалось прошлое с будущим, духовное с телесным, материальное с идеальным, новое со старым. Наверное, здесь же старый добрый патриархат должен усомниться в своем превосходстве и понять, что в современном мире не может быть победителей и побежденных, хозяев и рабов. Современный мир — это мир компромиссов и… да, взаимоуважения.

Пара близнецов
Идем дальше. Фрагменты любви и страха — две стороны одной монеты. Не знаю почему, но эти «палочки твикс», кофе и молоко, пиво и орешки, вино и сыр — не могут существовать друг без друга. Вернее могут, но по отдельности они не идеальны.

Звучит смешно: я люблю любовь. Люблю это колыхание, дуновение крыльев бабочек в животе, смущенность, сомнения, бешеное желание. То же самое можно сказать и о страхе.

Идея созрела, сюжет начал складываться.

Дьявол в деталях
Дальше пришло то, что дьявол любит больше всего: детали. Именно из-за них и появилось выражение «муки творчества». Они, детали, никогда не хотят состыковываться: спорят, ругаются, выпрыгивают из строя.

У каждого фантазера своя метода сборки этих деталей в живой организм. Я, например, анархист: никаких правил и законов. Каждая деталька имеет право на свободу. И, отпуская их, я заполняю пространство между ними красками — образами, чувствами, картинками.

Например, блокнот барышни в форме блистера презервативов. Как по мне, эта деталь идеально отражает характер героини и её отношение к сексизму — через демонстрацию собственного псевдораспутства.

Скобки открываются: распутство оказалось вовсе не псевдо.

Или купальня Сеченьи — уникальное место. Кстати, устройство раздевалок там — ещё одно доказательство благопристойной распущенности. Идеальная картинка: адское кипение вод, погружённые в них обнаженные люди, и аристократическая праздность на фоне пафосного убранства в декадентском барокко. Сказочно абсурдно.

Не мне судить, насколько хорошо работает мой анархизм в деталях, но муки творчества превращаются в кайф от драйва.

Финал как небытие
И наконец — ничто не вечно под луной. Как и все рассказы цикла «Арчак», эта повесть заканчивается переходом в так называемое небытие. Все наши переживания, борьба, слёзы, смех — всё тщетно. Пшик. Пустота.

Это может показаться грустным, но и грусть — тоже пустота. Важен лишь миг.

В миг работы над рассказом я был счастлив. Надеюсь, хоть малая доля этого счастья передастся читателю. Тогда всё не напрасно.

Хотя, конечно же, это не так.