Дополнение к "Одиннадцатому часу"

     - Надеюсь, у тебя не было планов?

- Да нет. Я даже думал, собрание продлится дольше.

Приглушённые - ночные визитёры опасались потревожить сон соседей, - голоса перемежались с мерным звуком шагов и сбивчивым дыханием; едкий запах непросохшей краски в затхлом влажном воздухе щекотал ноздри, оседал на губах странным привкусом и заставлял, задержав дыхание, скорее миновать лестничные пролёты.

- Ты извини: у нас тут ремонт и лифты встали, - откашлявшись, смущённо заговорил Влад, остановившись у двери на одиннадцатом этаже, точно был виновен в поломке лифта, удушливом запахе и, быть может, ещё в том, что никто не убрал с подоконника рассыпавшиеся из опрокинутой банки окурки парой этажей ниже. Он удобнее перехватил исполинского плюшевого медведя, вынул из кармана связку ключей и, - замок дважды натужно скрипнул, прежде, чем дверь открылась, - добавил без малейшего стеснения: - И в квартире беспорядок.

- Не страшно. Я посижу у тебя немного? Не хочется возвращаться домой, - Катя переступила порог узкой прихожей и по привычке попыталась нащупать выключатель там, где привыкла находить его в родительской квартире.

- Можешь с ночёвкой остаться. Я не против, - отозвался Сорокин и, включив свет, запер за собой дверь. Он, усадив игрушку поверх выстроенных на обувнице кроссовок, прошёл вглубь квартиры, поинтересовавшись неловко: - Дома всё в порядке?

Разговор стих, уступив место тишине. Сначала просто неловкая, она расползалась, заполняя собой пространство: крала звуки, нарочито подчёркивая напряжение, оседала пылью на мебели и возводила между друзьями стену непонимания, коснуться которой оба пока ещё опасались, не желая ранить чужих чувств.

Катя, оказавшись здесь впервые, с интересом осматривалась и ловила себя на мысли, что каждый уголок пространства, как зеркало, отражал своего хозяина: кричали об азарте и целеустремлённости медали, гроздьями свисавшие с гвоздей-вешалок, украдкой делился о беспечности лёгкий беспорядок на компьютерном столе, и шептали о нежности и ютящейся в душе любви, точно делились секретом, фотографии в старых, разменявших не один десяток лет, деревянных рамках. Рассматривая напарника таким, каким его видели только самые близкие и бездушная камера, умело сохранявшая память о лицах и улыбках, Катя ловила себя на мысли, что Влад очень походил на бабушку и на снимках с ней выглядел невероятно счастливым, а ещё на том, что комната его даже в тусклом освещении люстры дышала свободой: здесь всё подчинялось не строгим правилам, а желанию хозяина.

- Чай будешь? 

Голос, сопровождаемый звуками возни, вывел гостью из задумчивости и пригласил, минуя коридор, остановиться в арочном проёме кухни. Влад, стоявший к ней спиной, не дождавшись ответа, хлопотал над чайником для заварки и не умолкал ни на минуту, точно зная: его слушают.

- Я обычный беру из супермаркета – в пакетиках, но у меня есть чай для особых случаев. Ну, знаешь, вдруг в гости кто-нибудь зайдёт: не солидно получится, - Сорокин сделал недолгую паузу, точно замявшись, пока рассматривал надпись на небольшой золотистой упаковке. По правде говоря, он слегка волновался: крупнолистовой чай, пропитанный ягодной кислинкой, прохладой сушёной мяты и чабреца, несколько месяцев ожидал вполне конкретной гостьи – той, что сейчас под нетерпеливый свист чайника рассматривала незамысловатый узор обоев. 

Окно покрылось испариной; ароматный пар вихрами вздымался над выставленными на столешнице кружками и манил собравшихся согреть ладони о нагретую керамику и в спешке обжечь языки. 

- Это мой любимый, - поделилась Катя, облокотившись о стенку холодильника: её табуретка располагалась аккурат между ним и небольшим прямоугольным столом, накрытым кружевной вязаной салфеткой, пожелтевшей от времени и, должно быть, пары-тройки пролитых кружек чая.

- Да, знаю, - ответил Влад, неумело пряча неловкость за очередным глотком обжигающего напитка. Он помнил это с их первого общего похода в кафе после зачисления в ряды конклава, всегда хранил в памяти эту незначительную, но важную, деталь и никогда о том не говорил.

Кухня наполнилась уютной тишиной, в которой оба молчали, наслаждаясь чаем и прикрыв глаза, в попытке сбросить с себя тяжкую ношу бремени, с удобством устроившуюся на хрупких плечах молодых оперативников, не готовых столкнуться с ужасами жизни, но обязанных это сделать, накопившуюся усталость и тревогу – верную спутницу неустанного труда, желания соответствовать ожиданиям и сомнений, сопровождавших каждый выбор, от которого зависела судьба. Судьба и жизни людей, за которых они боролись.

- Я недавно изучала отчёт, который сделала Валентина Николаевна, - издалека начала Катя, задумчиво очертив подушечками пальцев линию широкого горла кружки, ещё хранящую тепло. Она долго подбирала слова под гнётом собственных сомнений. Вязких. Тягучих. – Я бы ни за что даже не подумала, что версию можно развивать в этом направлении. Представляешь, исследование базируется вокруг эпигенетических различий между магами и обычными людьми и возможности воздействия на их организмы, основываясь на этой разнице. Думаю, смело будет предположить, что…

Голос Кати с каждым словом набирал силу и подрагивал от охватившего душу волнения, нашедшего отражение во взгляде.

- Я не осилил эту нудятину, - признался Влад, подперев голову рукой. Ему нравилось вот так, молча, наблюдать за тем, как на дне глаз Кати загорался огонёк азарта, как менялся её голос и интонации в торопливой речи. Настораживал только восторг, с которым молодая сотрудница конклава говорила о проблеме, нависшей над городом. Так можно было рассуждать о шедевре мирового искусства – не об оружии. – Ты как будто возносишь этого урода.

- Нет! – пылко возразила Катя. Она отставила подальше от себя кружку и, в привычном жесте, выдававшем нервозность, взлохматила шевелюру. Она выдержала недолгую паузу, собираясь с мыслями, и заговорила вновь – уже не так смело, осторожно подбирая слова. – Я только хотела сказать, что технически это, должно быть, очень сложно. Человек, который это придумал, - гений, каким бы отвратительным ни был его поступок. Валентина Николаевна – тоже, раз она смогла так скоро разгадать действие состава. Я бы так хотела быть на неё похожа.

В девушке говорила нервозность. Она, почувствовав укол в свой адрес, мгновенно выпрямилась и стала говорить намного осторожнее: голос её пропитался интонациями, похожими на те, с которыми ребёнок оправдывался за незначительный проступок, опасаясь гнева старших.

- Да не нервничай ты так. Я же просто спросил.

Неловкость разрасталась, с каждым новым вздохом занимая всё больше пространства. Сколько бы им ни доводилось говорить наедине вот так, по душам, Влад до сих пор не понимал, что заставляло Катю сбивчиво объясняться и краснеть: любое неосторожное слово уподоблялось мине на просторах чужой души.

- И зачем быть на неё похожей? – Сорокин ответа не ждал. Он в несколько больших глотков опустошил чашку поостывшего чая и бережно опустил её на салфетку. – Как по мне, тебе лучше быть похожей на себя. Ты намного лучше и, - Влад замялся, - симпатичнее, как по мне.

- Мне кажется, она никогда ни в чём не сомневается. С ней считаются, её уважают, - тонкий девичий голосок, и без того взволнованный и слабый, пропитывался горечью и стихал. В мире, где существовали люди, на которых Кате хотелось походить, она видела себя никчёмной беспомощной девочкой, способной достать Луну лишь в отражении лужи, и разбивалась на осколки разочарования, стоило ей, позабыв себя, неуклюже пытаться примерить чью-то личность. – А я…

- А я думаю, что она за своими пробирками ничего не видит и не хочет, - Влад, не подобрав слов лучше, постучал костяшками пальцев о столешницу, точно намекая, что между лакированным деревом и головой «чудачки в белом халате» разницы было немного. Оба не поддерживали разговора, в какой-то мере являли собой безжизненную декорацию и годились для единственного дела: столешница отлично подходила на роль подставки для посуды, учебников и прочей домашней утвари, а Валентина – для нудных, интересных одной ей, исследований. Разница заключалась разве что в том, что стол никому не чинил вреда. – У неё же не все дома. А ты, - Сорокин сделал упор на последнее слово, подавив в себе навязчивое желание накрыть ладонь Катеньки своей, - живая, настоящая. Она тебе в подмётки не годится.

- Не ты ли на неё слюни пускал? – губы Кати, пухлые, хранящие на себе тепло и привкус травяного чая, и след розоватого блеска, растянулись в насмешливой улыбке. Девушка отставила в сторону кружку и, смущённая словами напарника-друга, отвлеклась на замысловатый узор салфетки. – Что бы мы ни говорили, у неё настоящий талант, а я не уверена, что и через пару лет не останусь «стажёром Астафьевой – той самой, которая сидела в стороне, пока на улицах умирали люди».

- Она, может, и показалась мне симпатичной. Наверное, свет упал как-то не так, - отмахнулся Сорокин. Он собрал со стола посуду и молча перенёс её в раковину, хотя рой мыслей давил на стенки черепа и требовал слов о том, что появление Валентины внесло раздор в их тесный коллектив. О том, что улыбка на лице Светы становилась всё более блеклой – редкой гостьей. О том, что в Михаиле Викторовиче что-то, - почти незримое и далёкое, - изменилось. 

Влад устроился на полу, прислонившись спиной к стене, и запрокинул голову; узор старой потолочки, напоминавшей переплетения цветов, окружал, - заключал в тесные объятия, - массивную люстру, успокаивал, как нечто привычное и дорогое сердцу. Долгое молчание, перебиваемое тихими вздохами, густело и баюкало утомлённых стажёров, пока экран Катиного телефона не замерцал холодным голубым светом. Девушка с тяжёлым вздохом перевернула смартфон: окутавшая было её нега сошла, уступив место напряжению.

- Знаешь, в чём проблема? – задумчиво изрёк Влад, уловив изменение настроения. Иногда ему казалось, что он так привык к Кате, что замечал мимолётные мгновения, когда на смену покоя, - на переносице, меж сведённых бровей, залегал неглубокий залом, - приходила подкормленная десятком мыслей тревога, как уголки губ подрагивали, намечая сдержанную, почти робкую, улыбку на усыпанном веснушками лице, и как горошинами слёз вскипала усталость, когда ей, обязавшей себя быть сдержанной и сильной, казалось, что никто не видит. – В том, что мы растём в культуре, построенной вокруг «избранных»: в сказках, книгах, фильмах – всюду.

Катя вскоре, стоило Сорокину замолчать, задвинула за собой стул и устроилась рядом – на полу у стены, точно взгляни она на мир под тем же углом, мысли его стали бы понятнее и ближе.

- Всегда интересно наблюдать, как герой растёт у тебя на глазах и справляется с трудностями. Это вдохновляет. Не думаешь?

- Не думаю…

- Наконец признался, что головой ты не особо пользуешься, - Катя, поддев Влада локтем, едва сдерживала улыбку. Сорокин закатил глаза, всем видом стараясь демонстрировать, что он такие шутки перерос, но девушку ущипнул за бок, когда та потеряла бдительность.

- А если серьёзно, мне кажется, это целому слою населения психику, - Влад постучал подушечками пальцев по лбу, - подпортило.

- Почему это? – Катя, бросив мимолётный взгляд на оставленный на столе телефон, подсвеченный по контуру, прикрыла глаза – приготовилась к непринуждённому разговору, среди слов которого не было места ни опасностям, ни смертям, ни работе.

- Потому что люди начинают слишком много от себя требовать и не могут найти покоя. Они как будто привыкают, что в жизни есть место только главном герою и серой массе, думают: «ещё немного – и что-то поменяется», - Сорокин говорил вдохновлённо и быстро, с азартом, как если бы не оставил за спиной несколько изнуряющих недель, - а когда ничего не меняется, и в своих глазах он остаётся частью толпы, завышенные ожидания, тревога и разочарование снедают человека изнутри.

- Мне кажется, ты утрируешь, - Катя возразила, развернувшись полубоком, чтобы видеть лицо собеседника, - если мы берём за пример искусство, фигура героя всегда проделывает огромный путь, прежде, чем достичь цели. Если люди думают, что у них всё получится без усилий, они не слишком умные.

- Не скажи, - Влад повёл плечами, разминая затекшие мышцы. – В конце концов, всё упирается в отличие главного героя от остальных: Гарри Поттер не победил бы, если бы не был крестражем, в «Наруто» замудрили с идеей перерождения сына создателя, про Илью Муромца вообще молчу: если первые развивались, то этот вообще ничего не сделал, чтобы с печи встать! Миры строятся вокруг героев, а мы с детства привыкаем, что нужно быть какими-то особенными, и не замечаем, как жизнь мимо проходит.

Сорокин замолчал ненадолго, чтобы перевести дух, и зацепился взглядом в подрагивающий от вибраций телефон на столешнице; Катя молчала, обдумывая услышанное.

- А в жизни всё сложнее: врачи каждый день спасают жизни, учителя воспитывают новое поколение, и остального не счесть. Может, оттого, что дворник хорошо почистил тропинки ото льда, бабулька какая-нибудь не поскользнулась и ногу не сломала? Герой! Или бариста сварил такой кофе, что настроение на весь день поднялось. Не чудо? – Влад говорил, замедляясь, и всматривался в черты лица девушки: искал поддержки и одобрения или пытался ей, запертой в коконе ожиданий изнутри, донести простую в его глазах мысль.

- Не знала, что с тобой можно о таком поговорить, - наконец ответила Катя. Она не сказала ничего лишнего, но запомнила почти каждое слово – отложила долгие размышления на выходной день, свободный от долга службы. – Спасибо. 

- Будешь знать теперь. Кто тебе названивает всё время? Ночь уже!

- Это мама, - нехотя отозвалась Катя, бросив на смартфон усталый, почти обречённый взгляд. Влад, заслышав ответ, мгновенно стушевался и растерял остатки бойкости и пыла:

- Может, ответишь? Она же беспокоится.

- Она не беспокоится, - девушка неторопливо поднялась, размяла затекшие ноги и нехотя взяла в руки телефон, не собираясь, впрочем, брать трубку. – Она всегда хочет знать, где и что я делаю. А лучше – быть уверенной, что я возвращаюсь домой сразу после работы: всегда найдётся, чем заняться.

- Ты можешь остаться на ночь, - после недолгой паузы предложил Сорокин, но Катя только мотнула головой и, встревоженная количеством пропущенных, направилась к двери.

- Спасибо, правда. Но вдруг что-то случилось? С сердцем плохо станет от волнения или в квартире произошло что-то, или с сестренкой помочь надо, - девушка перебирала возможные варианты так резво, что сомневаться не приходилось: такие мысли беспокоили её часто. Сорокин хотел было напомнить, что она не герой, который должен взвалить на себя ответственность за всё происходящее в её крошечном мире, но смолчал.

- Я думала, у тебя посовременнее, - поделилась Катя уже на пороге, - а здесь так уютно.

- Это от бабули осталось.