Авторам на заметку: нюансы попадания не в своё тело. (Из давнего, ненорматив)

Во снах ко мне часто прилетает Змей Горыныч, как правило с каким-нибудь стрёмным и заманчивым предложением, более или менее глупым, начиная от «Сунул бы ты хуй в розетку за тыщу долларов?» и кончая классическим «А не продал бы ты мне свою душу за все сокровища мира?» В этот раз, однако, Змей Горыныч прилетел не с предложением, а с подарком.

— Хочешь, сделаю тебя девкой на один час? Молодой, сексапильной девкой.

— Конечно хочу, Змеюшка! Что тебе с меня за это надобно?

— Да ничего не надобно. Это тебе подарок. Крибле-крабле-бумс.

И поднимает меня вдруг в воздух могучий волшебный вихрь, и трепещет на мне, надуваясь, длинное, белое, хер знает откуда взявшееся платье; я оправляю его ловкими, новыми для себя движениями, а Змей Горыныч кричит мне снизу:

— Эй, там! Сейчас одиннадцать. Помни: ровно в полночь твоё платье превратится в говно!

— Да ладно учить-то, что я — сказок не читал, что ли?! — огрызаюсь я, но Змей уже не слышит: голосистый спиралеобразный ветрище увлекает меня всё выше и выше. Дома превращаются в детские строительные кубики, дороги – в ученические линейки, машины – в светящиеся бусины, что катятся по этим линейкам... а вот и облачка, становится ничего не видно. Куда меня несёт?

Беспокойство длится недолго; полёт неожиданно прекращается, происходит снижение, и я плавно влетаю в раскрытое окно трёхэтажного белого здания... Ба, да это ж моя школа! Оглядываюсь. Тынц-тынц-тынц... Стёкла дрожат, по тёмным и пустым коридорам разносятся электромузыкальные звуки, меня осеняет догадка: в актовом зале происходит Выпускной Вечер. Кажется, я опаздываю на бал!

Путаясь в подоле, добегаю по коридору до зала, распахиваю дверь, музыка тут же стихает. Из-за предлинного, уставленного харчём стола на меня с любопытством смотрят восемьдесят с лишним рыл — оба параллельных класса и преподавательский состав. Классный руководитель Любовь Алексеевна встаёт со своего места, подходит ко мне, ласково берёт под руку, представляет присутствующим:

— А это наша новая ученица Маруся Иванова, прошу любить и жаловать. Переведена к нам из 1185-й школы города-героя Уренгоя.

— Не поздновато ли для новых учениц? — бормочет себе под нос Игорь Валерьянович, старый учитель физики. — Уж вон и вечер выпускной, а всё новые ученицы...

— Ну что вы, Игорь Валерьянович, — весело отвечает Любовь Алексеевна и шепчет мне на ухо: — Не стесняйся, Марусенька, вон место свободное, присаживайся...

Прохожу, сажусь с краю, двигаю соседей плечом, уплотняю. Хочу налить стопарь — что за херня? Одно шампанское. Присмотревшись, замечаю у преподов на другом краю стола водочку. Встаю, подхожу, наливаю себе с краями. Окружающие напряжённо замолкают. В этот момент с плеча моего вдруг сползает бретелька лифчика. Одной рукой привычно поправляю, другой приподнимаю стопарь, символически чокаясь с учителями и одноклассниками; все смотрят. Запрокидываю голову и принимаю дозу залпом. Евдокия Анатольевна, учительница истории, слабо вскрикивает. «Ого», говорит физрук. Возвращаюсь на своё место, усаживаюсь, налегаю на хавчик. Минуты три все продолжают молчать, потом потихоньку расслабляются, и разговор за столом возобновляется, поначалу шёпотом. Вдруг слышу голос: — А ты правда из Уренгоя?..

Не отрываясь от куриной ноги, кидаю косяка влево. Стасик Ж. Смазливый фраероватый хлыщ, сын высокопоставленного родителя. Поступит в МИМО.

— Чего тебе?

— Я... я просто хотел спросить... Ты правда в Уренгое жила?..

— Раз говорят, значит жила.

— И... и как там?

— Чего как там?

— Э... мм... я просто... — И вдруг, мощно краснея, должно быть, вспомнив чьи-то уроки раскованности в общении с девушками: — А ты... а ты красивая.

Уссаться, думаю я. Поиграть, что ль, с козлом? Похлопать глазками, помямлить, подышать, увлечь, завлечь, а потом хуяк — и обломать. В лучших традициях Великого Женского Искусства. Гондон этого достоин. Жаль, времени мало. Я ведь, собственно, здесь не за этим.

Вытираю скатертью губы и внимательно оглядываю помещение: где бы уединиться и подрочить? Где, где мне использовать Змеев дар по назначению — почувствовать наконец-то Разницу, получить ответ на издревле волнующий человечество вопрос «а как оно у них?», стать единственным в мире счастливцем, кому довелось вкусить сладость оргазма не только яшкой, но и машкой – где?? Вон там, пожалуй, за шторами. Сейчас погасят свет, начнут танцевать, и вот тогда, под шумок...

— М-можно тебя пригласить на танец? — спрашивает Стасик едва гасят свет и трогает меня за руку тёплым, чуть липким от волнения щупальцем.

— Всегда знал, что ты пидор, — брезгливо усмехаюсь я, но уста мои отчего-то выходят из повиновения и произносят нечто совсем иное: — Да-да, конечно! — А ноги, мои стройные ноги даже растопыриваются слегка в коленках, проделывая некое подобие лёгкого приседания!

И вот — поверите ли — мы танцуем. Стасик дышит мне в шею и что-то нежно гундит, а я, стараясь не проблеваться, присматриваюсь к зашторенным окнам; вон то крайнее, пожалуй, подходит. Музыка затихает, под благовидным предлогом я посылаю Стасика нахер, иду будто бы на выход, заметаю следы — меняю в толпе направление (снова танцуют) — приближаюсь потихоньку к заветному уголку, отдёргиваю штору... бля! Там сосутся. Извинившись, перемещаюсь к соседнему окну, отдёргиваю штору... бля. Там тоже. Есть ещё одно, третье окно, но здравый смысл подсказывает, что можно даже и не проверять. Что делать? Остаётся одно: идти в туалет. И побыстрее, времени мало.

Возле сортира обнаруживаю отличниц Надю М. и Лену Т., о чём-то культурно беседующих; на обеих девочках роскошные платья тургеневских барышень. Любезно кивнув им, подхожу к двери, берусь за ручку, и тут Надя вдруг говорит: — Но Маша! Здесь очередь! Ты будешь за Леной!

Ох, ёбт... Очередь. Я как-то упустил из виду особенности национального ссанья в женских общественных туалетах. 

— Ничего не поделаешь, Надя, придётся подождать.

— Но Маша!..

Поспешно захожу внутрь сортира, по очереди дёргаю двери кабинок — все три заняты. Ну ясно, иначе чего б те две стояли и ждали? С досады начинаю пинать среднюю дверь ногой. Из-за двери визгливо спрашивают: — Ой, кто там? — кажется, Света П.

— Это я, Маруся из Уренгоя. Давай ссы быстрее, мне подро... мне тоже поссать надо! 

Во всех кабинках начинается шумная возня, и спустя несколько секунд одна за другой из них выскакивают три перепуганных девицы, причём из средней действительно Света П. Поспешно занимаю её место, закрываю дверь на щеколду, задираю платье, присаживаюсь. Вдруг слышу:

— Ты знаешь, Надюш, в последнее время я много думаю о том, для чего мы вообще нужны в этой жизни... — Лена заходит в кабинку справа.

— Ты не поверишь, но этот вопрос не даёт мне покоя уже очень давно, — занимает Надя кабинку слева.

— Хорош базлать! — прикрикиваю я на отличниц из средней своей кабинки, поудобнее устраиваясь на толчке.

Надя с Леною испуганно замолкают, и я торопливо приступаю к делу. Дело в общем-то знакомое, спорится. Вся разница лишь в движении кисти — не ружьё помповое перезаряжаешь, а как бы на балалайке играешь. Ощущения тоже вполне обыкновенные... но вот кое-что конкретно отличается. Вместо привычной женской обнажёнки лезет мне почему-то в голову ёбаный Стасик, причём вполне одетый. Как он дышит мне в шею. Как он держит меня за талию. Как он мне в ухо нежности шепчет.

Блядь, это не входило в мои планы! Я желал ознакомиться строго с физиологической стороной вопроса, безо всяких эротических фантазий, противных моему изначальному гендерному естеству! Наебали!..

Пытаюсь представить голую бабу — возбуждение моментально исчезает. Спасибо, Змеюшка, в хорошую тёлку ты меня вселил, в правильную, ни разу не лесби!... 

Но что прикажешь теперь делать? Кончать на Стасика я не могу — хоть убей. А время идёт. Уж полночь близится... Да вот уже и приблизилась. Пикает где-то шесть раз «Маяк», и платье на мне рассыпается в труху, а склизкий закоулок меж ног превращается в обычную жилистую дубину. 

Дальше начались приключения иного, более традиционного свойства; я думаю, каждый хоть раз решал во сне проблему куда спрятать себя голого. Но это, как говоривали два бездарных телепаразита, совсем другая история.  

.