Советские политзаключенные: “Просто удивительно, что вы до сих пор не сошли с ума”

Ограничение свободного передвижения – это один из основополагающих принципов тюрьмы. В советскую эпоху в пенитенциарных учреждениях 1920-30 гг. личное пространство заключенных претерпевало заметные изменения в связи с ужесточением режима, регламентирующего жизнь арестантов. Переполненность тюрем создавала дополнительные неудобства для заключенных.

Для чего служит личное пространство человека? Оно выполняет множество функций: в первую очередь это ограничение социальных и физических контактов, а также способ избегания стресса при близком контакте. Пространственное поведение – это форма невербальной коммуникации, регулирующая степень свободы человека. Одним из его важных аспектов является стремление ограничить какую-то территорию как персональное пространство, то есть заявить на нее исключительные права, уединиться там и самостоятельно контролировать, кого туда допускать. Так, в воспоминаниях политзаключенных часто встречается желание иметь возможность оставаться наедине с собой: «Мечтала, что приду с работы в свою комнату, запру дверь (обязательно запру дверь), лягу на кровать и при настоящей электрической лампе буду читать книгу из библиотеки».

Тюремные камеры делились на общие и одиночные. Общие камеры были рассчитаны на разное количество узников: от небольших комнат на 3-5 человек до залов на сотню арестантов. Но, какими бы ни были размеры камеры, численность заключенных практически всегда превышала количество рассчитанных мест. Так, Евгения Семеновна Гинзбург писала, что в Казанской тюрьме ее поместили шестой в камеру, рассчитанную на троих; впоследствии к ним подселили еще двух женщин. Г. И. Затмилова, в свою очередь, вспоминала как в их камере, рассчитанной на девять человек, находилось 40 женщин.

Ольга Адамова-Слиозберг в 1936 году находилась в Бутырской тюрьме. В их камере было сто женщин-заключенных, и постепенно подселяли еще: «Камера была огромная, сводчатые стены в подтеках, по обе стороны узкого прохода сплошные нары, забитые телами; на веревках сушились какие-то тряпки. Все заволакивал махорочный дым. Было шумно, кто-то ссорился и кричал, кто-то плакал в голос. <…> В нашу переполненную камеру вводили и вводили новых арестованных. Лежали на столах, на полу под нарами, в проходе».

Перенаселенность тюрем соответствующе сказывалась на жизни заключенных. Люди мучились в чрезвычайной тесноте, что само по себе можно считать пыткой. Р. В. Иванов-Разумник, неоднократно сидевший в ДПЗ (Дом предварительного заключения) в Петербурге, в камерах на Лубянке и Бутырской тюрьмы, был свидетелем того, как менялась численность заключенных. В 1933 году он сидел в Бутырской тюрьме в камере № 65. Это была большая комната: двадцать шагов в длину и пятнадцать в ширину. В царские времена она предназначалась для 24-х человек, но к прибытию Иванова-Разумника в ней уже обитал семьдесят один человек.

Позднее оказалось, что это был не предел. В 1937 году в такой же камере Бутырки находилось уже сто сорок человек. По словам Р. В. Иванова-Разумника, такая скученность населения камеры продолжалась лишь до декабря 1937 года. Затем, после Нового года, началась массовая фильтрация заключенных, и в камере осталось около восьмидесяти человек: «Когда я в 1933 году мимолетно попал в общую камеру Бутырской тюрьмы, густо населенную семидесятью двумя несчастными людьми, то мне она показалась с непривычки одним из кругов Дантова ада. Тогда я еще не испытал на себе, что значит жить в камере такого же размера с населением вдвое большим. Теперь же, когда нас осталось всего (всего!) человек восемьдесят (это на двадцать-то четыре нормальных места!) – как стало просторно и хорошо!».

Даже в дни жуткой переполненности Бутырки многие заключенные, прибывшие из провинциальных тюрем, считали, что им повезло: «Наша перенаселенная Бутырка казалась им землей обетованной». Михаил Леонтьевич Шангин в 1937 году сидел в камере Челябинского централа. Это была подвальная комната, рассчитанная на тридцать коек. Во время пребывания М. Л. Шангина в ней находилось 286 узников. Михаил Леонтьевич позднее вспоминал с каким трудом вталкивали в камеру его и других заключенных: «… комната полна голых людей, даже у параши стоят человек десять. Может, думаю, ошиблись, в другую камеру поведут? Но нет, надзиратель заорал: «А ну, потеснитесь, гады, мать вашу!...». Подошли еще четыре мордоворота и стали дружно вталкивать нашу группу в камеру. Стоявшие у параши упали, мы на них, а надзиратели знай жмут дверь, рычат, прессуют…».

Такой вид наказания, как тюремное заключение в одиночной камере, просуществовал недолго. В 1937 году, после введения в действие Приказа НКВД № 00447, наиболее злостные «антисоветские элементы», принадлежащие ко второму разряду, стали приговариваться к тюремному заключению на 8-10 лет. Однако уже к концу 30-х годов этих «тюрзаков» начали переводить в лагеря. Стоит отметить, что и до этого «одиночное заключение» чаще всего не соблюдалось: из-за переполненности тюрем в «одиночке» находилось по двое-трое узников. «Тюрьма трещала по швам, не в силах справиться с новыми задачами. И наперекор духу «заповедей» в одиночки стали вносить вторые койки. Происходило уплотнение».

В одиночных камерах ограничение физического пространства ощущается тяжелее. Первым упоминанием в описании «одиночки» обычно идет характеристика небольших размеров камеры: «Я до сих пор, закрыв глаза, могу себе представить малейшую выпуклость или царапину на этих стенах, выкрашенных до половины излюбленным тюремным цветом – багрово-кровавым, а сверху – грязно-белесым. Я иногда могу воспроизвести в подошвах ног ощущение той или иной щербинки в каменном полу этой камеры. Камеры № 3, третий этаж, северная сторона. И до сих пор помню ту тоску всего тела, то отчаяние мышц, которое охватывало меня, когда я мерила шагами отведенное мне теперь для жизни пространство. Пять шагов в длину и три поперек!»; «…Я подсчитал шаги в камере было вдоль 4 небольших шага, поперек 3»; «Дверь открылась – и я очутился в "номере". До сих пор я по два-три часа сиживал в вертикальных трубах, а теперь попал в трубу горизонтальную, так как ни комнатой, ни камерой назвать ее было нельзя. Скорее всего она была похожа на отрезок узенького коридорчика – семь шагов в длину, меньше двух шагов в ширину».

Заключение в тюрьму, тем более в одиночную камеру, часто ассоциировалось с могилой. Евгения Гинзбург в «Крутом маршруте» писала о прибытии в Ярославскую тюрьму – «Коровники»: «Но мы не простые преступники. Мы особо важные, государственные. И нас провожают в одиночный корпус, отгороженный высокой стеной и массой дозорных вышек даже от остальной, обычной тюрьмы. Мы перешагиваем порог, за которым нам суждено около двух лет быть заживо погребенными». А. Куусинен, которая в 1938 году во время следствия находилась в одиночной камере в Лефортово, позднее вспоминала: «Многие в одиночках сходили с ума. Следователь раз сказал мне на допросе: «Просто удивительно, что вы до сих пор не сошли с ума, как многие другие».

Источники:

Шангин, М. Л. Тюрьмы / М.Л. Шангин // За что?: Проза. Поэзия. Документы / сост.: В. Шенталинский, В. Леонтович; ред. А. Г. Калмыкова. – М.: Новый ключ, 1999. С. 391.

Гинзбург, Е.С. Крутой маршрут. Хроника времен культа личности / Е.С. Гинзбург; — М.: «ФТМ», 1977. — 940 с.

Затмилова, Г. И. Принадлежит истории / Г. И. Затмилова// Доднесь тяготеет. Вып. 1: Записки вашей современницы / сост. С. С. Виленский. — М.: Сов. писатель, 1989. — С. 222-251.

Адамова-Слиозберг, О. Л. Путь / Ольга Адамова – Слиозберг. — М.: Возвращение, 1993. —254 с.

Иванов-Разумник, Р. В. Тюрьмы и ссылки / Р. В. Иванов-Разумник; — Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1953. — 412 с.

Оперативный приказ НКВД СССР № 00447 «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов» // Кокурин, А.И., Петров, Н.В. ГУЛАГ: Главное управление лагерей.1918-1960: сбор.док./ А.И. Кокурин, Н.В. Петров; под. общ. ред. акад. А.Н. Яковлева. – М.: МФД, 2002.

Зеленый, А. М. Воспоминания. Ф. 2. Оп. 1. Д. 64.

Феденок, Ю. Зачем человеку личное пространство [Электронный ресурс]: – Режим доступа: 

Куусинен, А. Господь низвергает своих ангелов: Воспоминания, 1919 - 1965 [Текст] / А. Куусинен. – Петрозаводск: Карелия, 1991. С.136.