Личный шофёр

Я устроился консьержем в тот дом случайно — знакомый знакомого позвонил в четверг, в пятницу я уже сидел за стеклянной будкой с видом на мраморный вестибюль. Примерно так же случайно, подозреваю, начинаются все путешествия в другие измерения: просто кто-то звонит, кто-то соглашается.

Дом был именно другим измерением. Элитными бывают конфеты и журналы. Этот дом находился за пределами градаций.

Жилец из тридцать второй — назову его Владелец — был человеком настолько известным, что охранники упоминали его имя вполголоса. Не из страха. Из рефлекса. Сам он проходил мимо моей будки стремительно и не глядя, что устраивало нас обоих: мне не нужно было придумывать подходящего выражения лица, ему — делать вид, что оно его интересует.

Семья была стандартная для этого измерения: жена с осанкой балерины и взглядом человека, знающего цену воздуху; двое детей с гувернанткой; и Брут.

Брут был пожилым золотистым ретривером с глазами философа, пережившего три деноминации. Двигался медленно, никогда не лаял без повода и смотрел на людей с лёгкой грустью — взглядом того, кому самому уже ничего не нужно, но за других немного обидно.

В пятницу семья засобиралась на дачу. Процесс напоминал организованную эвакуацию небольшого государства: чемоданы, детские рюкзаки, пакеты с едой, шляпная коробка в руках помощника — с таким лицом, будто в ней хранился оригинал Конституции. Владелец прошёл последним, бросил в пространство «до понедельника» и уехал. Я кивнул — на всякий случай.

Я читал книгу. Примерно через час появился Геннадий.

Геннадий был одним из водителей Владельца — спокойный мужчина лет сорока пяти, в тёмном костюме и белых хлопчатобумажных перчатках. Перчатки меня всегда озадачивали: для работы водителя необязательно, для торжественной церемонии — маловато. Видимо, Геннадий нашёл свою точку равновесия и её придерживался.

— Добрый день. Я за Брутом.

— За Брутом, — повторил я. Просто чтобы убедиться.

— Семья уже на даче. Его везут отдельно. — Геннадий секунду помолчал. — Он в машине нервничает, если долго.

Брут появился из коридора — неспешно, с достоинством пассажира, которому известно, что рейс без него не отправится. Геннадий присел, пристегнул поводок, аккуратно поправил ошейник. Двумя руками. В белых перчатках.

— На заднем сиденье везёте? — спросил я.

— Конечно, — сказал Геннадий, и в его голосе не было ни тени иронии. — Ему так удобнее.

Они вышли. Я смотрел через стекло: Геннадий открыл заднюю дверь, подождал, пока Брут устроится — с двумя передышками, — закрыл дверь, сел за руль. Чёрный седан тихо растворился в улице.

Я вернулся к книге. Читать не мог.

Не из-за классовой обиды. Просто с неожиданной отчётливостью вспомнилось собственное утро: метро, пересадка на серой ветке, автобус номер сорок семь, восемь минут пешком под июльским солнцем с пакетом из «Пятёрочки», в котором лежали бутерброды. Это важно для точности картины.

Брут ехал на персональном седане с Геннадием в белых перчатках. Я добирался с бутербродами в пакете. При этом мы оба выполняли в этом доме одинаковую функцию: находились здесь, никому не мешали, смотрели на происходящее с невозмутимым видом. Брут делал это убедительнее — вероятно, потому что в отличие от меня ни разу в жизни не задавался вопросом, правильно ли он распорядился своими возможностями.

Это делало его психологически значительно более устойчивым существом, чем я.

Я сидел в тихом вестибюле, смотрел на мраморный пол и думал, что система координат наконец стала ясной.

Моё место — чуть ниже золотистого ретривера. Это был вполне конкретный карьерный ориентир.