О Международном женском дне, войне и немного о литературе.

Касаемо экскурса в историю - очень интересным мне кажется раздел в книге 1942 года издания "Великая Отечественная война и Международный женский день, посвящённый положению женщин в Германии:
Про программу Т-4 наши в тот момент ещё знать не могли, потому число реальных злодеяний немецких нацистов против собственного народа в данной книге скорее даже занижено, потому что например, под программу принудительной стерилизации кроме противников режима попали ещё те несчастные, кому не повезло оказаться психически больным (а таких в Германии на 1940 год насчитывалось порядка 440 000 человек). На 1942 год уже вовсю работала система уничтожения такого рода больных с подделкой свидетельств о смерти (потому что на мощную пропагандистскую кампанию времени не было, а койко-места для немецких раненых нужны были немедленно).
Что же касается зверств по отношению к населению СССР - в сей книге так же не врут, даже где-то снижают действительный градус ужаса.
Ниже будут приведены в качестве примера несколько интервью, взятых у жительниц Истринского района Московской области в январе 1942 года, через некоторое время после освобождения района от немецко-фашистской оккупации. Такое происходило на всей оккупированной врагом территории, и только приход воинов Красной Армии смог остановить этот ужас.

1. Рассказ народного судьи А.Р. Тумановой о злодеяниях немецко-фашистских войск на территории Истринского района Московской области в период оккупации.

8 января 1942 г.

Российский государственный архив кинофотофонодокументов

РГАКФФД. Ф. 1. Оп. 15. Ед. уч. 43. Запись № 4.
Прослушать запись можно здесь: https://pobeda.rusarchives.ru/93993-rgakffd-f-1-op-15-ed-uch-43-zapis-no-4

"Товарищи, я хочу вам рассказать, что пережило население и что пережил пленной боец Истринского района во время оккупации фашистскими немцами нашего Истринского района. Я сама из Истры, уроженка Истринского района, села Синево. Пятнадцать километров от города Истры. Работала в колхозе 4 года, работала 6 лет на фабрике в городе Истра.

После чего коллективом фабрики была выдвинута на работу народного судьи, где работала до последнего времени. То есть два года. Во время приближения к нашему Истринскому району врага немецких фашистов я находилась в селе Сине, своя родина. И я не нахожу тех слов, чтобы выразить ненависть к этому проклятому врагу, который издевался над нашим населением три недели там, где я находилась в этом селе.

24 ноября, когда в наше село вступили последние фронтовые наши части Красной Армии. Всё население было на улице. Мы уже чувствовали, что враг очень близко. Наши бойцы с нами прощались, уходя от нас, отступая от фашистского изверга.

Никому не хотелось остаться к немцу. Но эвакуироваться было очень трудно. Зима, снег, лошадей не было. Ибо население всех лошадей отдавало своим бойцам. Пусть спасаются бойцы. А мы остаёмся на месте. Один инвалид вышел из дома. Ему очень не хотелось оставаться к немцу.

Он говорит своим бойцам: «Вы расстреляйте меня и расстреляйте всю мою семью, ибо я даже не хочу смотреть этого фашистского стервятника». Ушли наши бойцы. Начался сильный обстрел нашего села. Находиться в домах было невозможно. Ушли в убежище. Убежища деревенские — погреба из-под картофеля. Два погреба.

Село разбилось на два погреба, одни в один погреб, другие в другой. Мы находились в погребе весь день и всю ночь под сильным обстрелом. И к утру перестрелка стала совсем тише, когда рассвело. Что выглянули из убежища, ничего было не видать в селе никого. Хозяйки подвигались к своим домам, пришли в дома, в домах уже были немцы, ходили, записывали по-немецки на дверях с улицы, что в каком доме будет помещаться такой-то полк, столько-то человек.

Хозяйкам дома приказывали мыть полы. Топить печку теплее и греть воды больше. Придёт германский солдат, они так объясняют, и будет здесь жить, и будет мыться, а население всё будет жить на улице.

Мы просили, можно ли будет нам детей принести в избу отогреть и сварить им пищу. Они отвечают: «Нельзя. Русская грязная свинья не должна помещаться с германским солдатом». Так называли они наше советское население. Мы оставались в убежище. Немцы вывесили объявление в нашем селе, в котором было сказано: «За укрывательство партизан и коммунистов будет наказано строго смертной казнью всё население, несмотря на то, что преступление совершит один человек в населении».

За выявление партизан или коммунистов люди будут представляться к высокой награде. За укрывательство боеприпасов, оставленных красноармейцами, будет подвергаться всё население смертной казни. И внизу было сказано: «Избирайте быстрее старосту, которому будет подчиняться всё население».

А староста будет распоряжаться всем населением. Наше население нашего села, где я находилась, не избирали старосту. Не хотели, ибо были все уверены, что наша Красная Армия придёт обратно. Нам староста не нужен. У нас есть председатель колхоза, которого мы не выдадим, и он у нас останется рабо- и он у нас останется работать.

Немцы отобрали всех мужчин и заставили работать, пилить дрова, пилить большие деревья. Они что-то себе хотели строить. И когда работали мужчины, они остановились закурить. Проходя мимо немцы, увидали, что мужчины закуривают, подошли, берут поленья, которые наколоты нашими мужчинами, и давай бить мужчин за то, что они остановились закурить.

68 лет старик. Он упал, не выдержал. То они его стали бить и поленьями, и ногами, и сбили до без сознания. После чего подняли и заставили опять работать и приказали строго не останавливаться курить и не останавливаться отдыхать и не останавливаться кушать.

Кто остановится, тот будет расстрелян на месте. Отдавая последние силы, люди были вынуждены работать. Так и работали. После чего выгнали всех из убежища всё население. Поставили и смотрели на ком что одето. Немцы стали снимать валенки со всех, с кого им вздумается. То есть, ну, на ком побольше.

Пока немцы снимали валенки с население возле убежища, а другая группа немцев в убежище были, которые узелки, взятые с собой населением, все растрепало и взяли всё для всё, что им нужно. То есть и брали то, что им и не нужно. Брали и дамские сорочки, дамское бельё, детское бельё. То есть взяли всё до тряпки, не оставили ни единой тряпки, взяли всю посуду: сковородки, ложки, чашки, вилки, ножики, кастрюльки, керосинки, лампы из убежища.

Унесли всё до основания. Оставили один народ — разутый и раздетый, голодный и холодный. Отобрали девушек восемь человек и взяли их на кухню чистить картошку для германского солдата.

И приказали им приказали им стирать бельё. Бельё было грязное, вшивое, за которые было противно взяться. У немцев у всех по одной паре белья. И когда девушки стирали для немцев бельё, то эти изверги-нахалы нагие сидели возле девушек и дожидались, когда им бельё выстирают и оно высохнет, и тогда они его оденут.

Мы увидали, гонит наших пленных бойцов. Бойцов было много. Проходя мимо нашей деревни, это просто не находишь тех слов, как передать этот ужас.

Как тяжело было смотреть на наших бойцов, на тех бойцов, которые борются за свободу, за освобождение человечества, которых мы ждали как спасителей, как победителей. Бойцы наши шли все разутые и раздетые; с них сняты тёплые шапки, с них сняты шинели, с них сняты валенки, у них ноги обмотаны какими-то тряпками, также и головы замотанные тряпками, несмотря на то, что зима и мороз, и вели их по снегу уже несколько дней.

Бойцы идут измученные. Они смотрят своими усталыми глазами на наше население. Нам так хотелось им помочь. Мы чувствуем, что они голодные, холодные. Так хотелось их пригреть, напоить, накормить, поделиться всем, что есть у нас, но было невозможно. Они правда просили пить и есть.

Не было никакой возможности помочь бойцам. Ибо кто подходил ближе к колонии наших бойцов на месте расстреливали И вот один боец, он уже не в силах был идти. Да они все. Они же замерзали от холода, у них ноги обмёрзли, они все опухли от мороза. Один боец упал и не может совсем идти. Тогда эти верховые, немцы, изверги, которые гнали наших бойцов, они слезли с лошадей и стали бить палками бойца, чтобы он встал. И пошёл вместе со своими бойцами.

Они его били до тех пор, что убили до смерти. И этот боец погиб. За честь, за славу в селе Синёво возле конюшни, тяжело было смотреть, но помочь ничем было невозможно.

После чего везли нашего пленного бойца на мотоцикле, подвезли к нашему убежищу, где находились мы, поставили его в десяти шагах от убежища и расстреляли. И сказали населению: «Вы любуйтесь на своё советское племя». Товарищи, очень тяжело было переживать. И затем немцы приказали населению. Убираться из этого убежища.

Убираться было некуда. Тогда немцы разместили народ по сараям, пригнали из других деревень очень много народу. И всё это население находилось по сараям, забиты были конюшни, там было и холодно, там было и грязно, там было и противно, ну ничего не сделаешь. Женщины находились с детьми на холоде и голоде в этих сараях.

Вещи и питание всё у них отобрали. И несколько дней не подпускали к дому даже отогреть своих детей, не давали сварить пищу. Дети у матерей на глазах замерзали благодаря вот этому фашистскому изверга на руках. Матери выносили своих детей за сарай, закопали в снег, в землю и здесь же возле сарая со слезами.

После чего погибали и сами от холода и от голода. Простояла эта партия немцев две недели в нашем селе. Потом выехала. Мы все решили, что они все уехали, ибо они говорили, что мы приехали на отдых. Мы думали, что отдохнули и больше не приедут. Решили разместиться по домам. Пришли все в свои дома В 11:00 ночи немцы обратно приезжают к нашему в наше село выгнали всех нас из деревни, из домов.

Опять пришлось идти в погреб, в сарай, в конюшню, ибо ночью некуда было деваться. Потом выгнали из погреба. Они решили в этот погреб что-то положить, какие-то продукты для себя. Отвели нам один домик на краю шесть наших аршин — деревенская избушка. Загнали туда полную-полную избушку народу с детьми.

Очень много было людей. И вот вечером только мы поместились в этой домушке, приходит. Приходят два немца ко мне, и моего брата жене, и ей говорят, что вы должны пойти спать к германскому солдату. Две, 25 человек германских солдат и вы две. Я от ужаса вся побледнела.

У меня на руках сидел грудной ребёнок хозяйки дома, 11 месяцев. Он у меня даже упал с рук. Я не помню себя. Они говорят: «Вставайте и идите». Я говорю, я не пойду. Они говорят: «Ты что, против германского солдата? Не хочешь идти к германскому солдату спать?» Я говорю: «Нет, я не пойду». Они говорят: «Если ты не пойдёшь, то ты через 10 минут будешь расстреляна». Я говорю: «Ну что ж, стреляйте, всё равно я не пойду».

Тогда немцы смотрят, а у нас была одна женщина. Она встаёт и говорит: «Вы лучше идите». Говорит: «Если вы не пойдёте, то будет хуже. Надо подчиняться немецкому солдату». Немец не понял, что говорит эта женщина, смотрит на неё, и у неё была дочь. Он думал, что она говорит что-то против немцев. Тогда он берёт эту женщину, берёт её девушку, они оба педагоги и говорит: «Вы пойдёте спать к германскому солдату».

А они не пойдут, — указывает на нас. Эта женщина упирается. Пусть лучше идут хозяева дома. Они говорят: «Не разговаривать, немецкий солдат — это не русский солдат, и с ним разговаривать нельзя. И дети и больше никаких». Мать со своей дочкой пошли ночевать к германскому солдату. Они ушли вечером, и в 8 часов утра их выгнали из дома.

Они пришли все опухшие. Оплаканные и пролежали на постели, проплакали весь день, то есть они не могли опомниться после этой ночёвки. Днём мы видим, что от фронта, от Истринского направления, от города Истры едут немецкие машины в обратную сторону по направлению к Волоколамску. Едут одна за другой без перерыва. Поехали танки, велосипедисты, мотоциклисты.

Всё население взволновалось. Мы говорим: «Что-нибудь не так». Слышно ближе стрельбу. Мы догадываемся, что, наверное, немецкие солдаты отступают. Наверное, наша Красная Армия идёт ближе сюда к нам. Мы спрашиваем немцев: «Почему ваши машины идут обратно?» Они говорят: «Это едут все на отдых». Ну, мы их не верили. Потом смотрим, что от города Истры гонят много населения сюда в наше село И за наше село отправляют в глубокий тыл к врагу.

Здесь мы догадались, что немцы отступают. Населению пришло очень много, и когда гнали городских Истринских, Никулинских и из других сёл по шоссе, догнали до плотины Истринской человек 600 населения, немцы их сфотографировали на киноплёнку. Для немецкого кинофильма, показать, что русские, русское население бежит якобы к немецкому солдату в глубокий тыл, тогда немцы гонят силком под конвоем это население.

Население все хотят идти к Москве, но не в глубокий тыл к врагу. Ибо всем надоело переживать эти тяжёлые ужасы И вот гнали население мимо нашей деревни, погнали дальше по направлению к Новопетровскому району из деревни Меличкино к Новопетровскому району выгнали население, отобрали 16 человек девушек.

Девушки были 16—15—14 лет. Расстреляли девушек, после чего погнали население дальше. Отобрали у матерей всех детей. Раздели их догола и покидали всех в речку.

И на глазах у матерей умирали эти дети, ибо немцы не подпускали матерей, чтобы спасти своих детей, только говорили: «Любуйтесь на своё племя. Вам Сталин платил тысячи на ваших детей. А вот вы теперь любуйтесь.» А уже шестнадцатого декабря из нашего села все немцы уехали, погрузили в машины всё наше добро, всё наше имущество, все наши тряпки и уехали.

Мы ждали наш, мы ждали наших бойцов, ибо чувствовали, что приближается наша Красная Армия. И когда увидели, что к нашему селу приближается Наши бойцы, то население просто не верило себе, что это наши бойцы. Всё население из села побежали бегом навстречу нашим бойцам.

Все старушки, они шли, выли просто в голос, плакали все от радости, не представляя себе такой радости, что пришли наши спасители, наши победители, подходили к ним. Обнимали их, целовали их и всё треплют и говорят: «Вы это или не вы?» Товарищи, я хочу сказать, чтобы тому всем вам,

кто не был у этого врага, и ещё раз нам не попасть к этому проклятому врагу, который так зверски относится к мирному населению, нам нужно будет работать ещё лучше на своих производствах, на своих участках На всех фронтах социалистического строительства мы неплохо работали на производствах, мы неплохо помогали нашей Красной Армии.

Но давайте работать ещё лучше, ещё больше дадим нашей армии всё, что ей требуется для фронта, всё, что ей требуется для победы, ибо она делает очень большие дела. Ей предстоят ещё очень большие задачи.

Она освобождает ещё сотни тысяч людей, которые стонут от фашистских стервятников, задыхаются от ихнего гнёта, от ихнего издевательства, от грабежа, от насилия."@

2. Рассказ работницы детских яслей Тороповой о злодеяниях немецко-фашистских войск на территории Истринского района Московской области в период оккупации.

8 января 1942 г.

Российский государственный архив кинофотофонодокументов

РГАКФФД. Ф. 1. Оп. 15. Ед. уч. 9. Запись № 2.
Прослушать запись можно здесь: https://pobeda.rusarchives.ru/93994-rgakffd-f-1-op-15-ed-uch-9-zapis-no-2

"Товарищи. Я работница, детяслей, дочь колхозницы. Приехала поделиться с вами, рассказать вам, что пришлось пережить нам за три недели, пока хозяйничали у нас немцы. 25 ноября немцы заняли нашу деревню. Как взошли, прямо пошли по окопам, где было население от сильного боя.

Пришли первым долгом отняли спички, керосин, лампы. Затем под градом пульт. Выгнали всех-всех с детьми вон из убежища. А сами зашли туда, начали отбирать всё, что там было: продукты, вещи всякого вида.

Тёплые холодные одежду, даже детское бельё брали всю, не разбирая. Затем заставили идти в дом, чтобы прислуживать им. Пошли в дом. В доме хозяйничали так, как никогда не хозяйничали мы. Резали кур, овец, коров. Уже топилась печь, жарили Кому не хватало места из них в доме. На грудках жарили также кур. Нас заставили таскать воды, топить печи, греть им воды.

Большими ордами сидели за столом. Обирали свою грязь, били вшей. Тут же заставили нагреть воды при нас раздевались, мылись. Когда мы им не были больше нужны, снова выгнали вон из дома.

Нужно было идти куда-то. Чтобы уложить детей. На руках с ребёнком я первая пошла в своё убежище. Спустилась туда. За мной следом спустился один из этих животных, стал приставать ко мне. Я схватила спящего ребёнка, решила лучше умереть, чем отдаться в руки этому негодяю.

Но в это время зашла одна из женщин, которая и до этого была с нами в убежище. Это избавило меня от расправ. Он проворчал что-то. Пошёл вон. Ночь прошла жутко. Четыре женщины и четыре ребёнка находились мы в этом убежище.

Дети плакали, а вместе с ними страдали и мы. На утро снова заставили идти прислуживать им. Сработали всё, что заставит. Целый день, без разгиба стирали на морозе бельё. Заставляли чистить картошку, колоть дрова. А на ночь согнали всех в холодный пожарный сарай.

Тут снимали с детей ватные одеяла, у женщин, которые не сумели спрятать своё пальто отрывали воротники. Снимали валенки, варежки, даже с детей снимали шапки, если они им налезали на голову, одевали на себя.

Затем утром опять после мучительной ночи такие же картины, как и в тот день. Опять работа на них. И утром тут же перед нашими глазами расстреляли трёх красноармейцев. Затем сняли с них валенки и шапки, надели на себя, а раненого красноармейца, не успевшего отступить с нашими красными частями, добили в сарае.

Затем на ночь нас согнали всех, всю деревню в один дом, где до этого были они. Где была наслана моя солома, кишевшая вшами, согнали так, что некуда было протянуть руки. Поставили караул, а рядом дом подожгли. Чтобы посмотреть на наши страдания. Поднялся крик.

Женщины бросались к дверям, давили друг друга. Крик ребят. Но на эти крики ихний караул отвечал смехом: «Думали, что сгорим заживо, Наше счастье, наш дом не загорелся». А утром дали приказ покинуть деревню. Кто не уедет, будет расстрелян. Дали направление в тыл врага, то есть к ним в управу Рузы.

Нужно было выбираться, но как у некоторых было по четверо, пятеро детей. Нашли лошадь плохую лошадь, так как уже всё не забрали. Запрягли сани. Но и этого им показалось много для нас. Подошли два солдата и офицер, вытряхнули наших ребят из саней, отобрали лошадь. У некоторых были сани.

Отбирали и санки. Решили как можно быстрей покинуть деревню тронулись, Но не по направлению ко врагу, а в лес. Люди решили лучше умирать в лесу чем погибать в руках у этих людей, у которых нет жалости ни к ребёнку, ни к старику, ни к старой женщине.

В эту ночь, когда горел дом, они изнасиловали женщину пятидесяти лет на глазах её матери, восьмидесятилетней старушки. Отправились в лес.

Шли. Трудно тащили ребят. Некоторые везли в корытах, изнемогали, плакали дети, отставали. В этом лесу было собрано больше пятнадцати деревьев. С нашей партией следовали две женщины беременные.

Им пришлось рожать прямо в лесу, ихние дети погибли. Да и так многие дети погибли и от мороза, и от голода, так как не было взято с собой почти ничего. У некоторых было немного мёрзлой картошки. А в нашей личной семье было немного ржи, которую парили на костре.

Три женщины Истринских. Они были выгнаны из города раньше нас. Были голодны больше, чем мы, решили пойти в деревню, чтобы где-нибудь раздобыть что-то поесть. А с ними пошли два мальчика из соседней деревни, думали что-то там раздобыть, но их не допустили до деревни.

Расстреляли перед входом в деревню. Пять человек молодых ребят. Ещё не знавших, когда только пришёл немец, что немец заступил в нашу деревню, просто шедших гулять молодых невинных ребят расстреляли прямо на дороге Мужа и сына одной из наших деревенских женщин заставили вести пушку

Когда они довезли до станции Холщёвиково и обессилили, их расстреляли .Восемь суток прожили мы в лесу под открытым небом. Потом, когда мы услышали на восьмые сутки сильный бой, он нам не был страшен. Мы слышали, что это идут красные части.

Когда пришла в этот лес разведка, что тут было женщины и дети со слезами радости обнимали их. Целовали своих освободителей и тут же давали слово Товарищи красноармейцы помогали нам нести изнемогших ребят обратно в деревню Мы пришли в деревню. Что же там было?

От сорока домов было восемнадцать домов, но это счастье; а по округе, по окружным деревням не было и того. Но что было в этих восемнадцати домах? Печки сломаны, двери сорваны, рамы выбиты, всё разрушено. У кого оставалась рожь высыпана, облита керосином или же высыпана в навоз, чтобы человек не мог пользоваться, не мог жить. Мебель, которую они не успели взять с собой, была изрублена топорами.

Посуда разбита. Вещи все взяты. Всё пусто. Всё обобрано этими варварами.

Мы дали слово красноармейцам мстить этим гадам, помогать, отплачивать за наших погибших товарищей, за наших расстрелянных ни за что советских людей."@

3.Рассказ работницы швейной артели Владимировой о злодеяниях немецко-фашистских войск на территории Истринского района Московской области в период оккупации.

8 января 1942 г.

Российский государственный архив кинофотофонодокументов

РГАКФФД. Ф. 1. Оп. 15. Ед. уч. 12. Запись № 3.
Прослушать запись можно здесь: https://pobeda.rusarchives.ru/93995-rgakffd-f-1-op-15-ed-uch-12-zapis-no-3

"Товарищи! Я жительница города Истры, работница артели швейников. Хочу поделиться своими переживаниями во время прибытия немцев, у которых мы были в плену. Немец вступи в наш город с 25-е на 26-е, в 4 часа утра, но я в это время не осталась у немца.

Когда отступали наши последние красные части, я с детьми и также многие с нашего двора пять семей, мы стали отступать с нашими красными частями. И под большим обстрелом шли мы с детьми. Шли между красноармейцами, которые нас, как говорится, предохраняли от выстрелов. Между прочим, сами красноармейцы, некоторые падали, раненые, но мы всё-таки двигались, продолжали двигаться.

Но дети, так как было холодно, обессилели, мы далеко уйти не могли с Красной Армией. Мы дошли до деревни Хованская и остановились. В школе нас приютили две учительницы, затопили печь, обогрели нас с детьми. Настало утро. Дальше уже идти мы изнемогли, так же и дети решили что-нибудь устроить здесь.

До этого учительницами было начатое убежище, но незаконченное. Оно было заполнено льдом. И вот мы всеми силами детей своих, также женщин доделывали это убежище. Вычерпывали, кололи лёд, вычерпываем воду.

С нами было двое мужчин. Ну, какие мужчины? Семнадцати лет парнишка и шестидесятилетний старик. И вот своими трудами с детьми мы покрыли, сделали это убежище. Зашли в это убежище в ночь как раз началась стрельба. Было что-то ужасное. Разрывались пули прямо над нашими головами. Летали аэропланы, сбрасывали, как говорится, бомбы.

Мы думали, что мы живыми вообще не выйдем отсюда, останемся в своём убежище, которое жили для себя. Просидя полтора суток под большим огнём. Слышим - стало затишье, и мы решили из ребят, из наших вышел один мальчик И увидал, что идут немцы.

Мы, конечно, очень перепугались. Когда подошли к нам четыре немца и спросили: «Кто здесь вольные или солдаты?».  Мы ответили: «Вольные!».
 Скомандовал: «Руки вверх. Русь вон.»
 Мы вышли все. Вышли мы, конечно, все грязные, так как за полтора суток глина обтаяла, и все ребята были в глине, сами также в глине. Спросили нас откуда мы.

Мы ответили, что из Истры. Они нас дали направление обратно идти в истру. Срок дали 15 минут сбору. Мы собрались и вернулись пошли в Истру. В истру было трудно идти, так как ихние машины сновали взад-вперёд.

Гудков нам не давали. Нам приходилось по пояс, как говорится, быть в снегу для того, чтобы пропустить машины. Не дойдя до города километров шесть Нас загнали в церковь. В церковь было уже несколько тысяч народу. Были слышны и стоны, и плач детей. Ну, рядом была школа. И нам передали, что в школе не так много народу.

Мы перебежали в эту школу. И в этой школе мы переночевали ночь. Утром нас погнали опять в город. И вот дойдя до города, встретив знакомых, говорят, что в вашем доме стоят немцы. Нас, конечно, взял ужас. Как зайти в дом, раз там немцы? Но всё-таки пришлось зайти в дом. И оказалось, что в нашем доме нет немца.

А было ужасно что-то взглянуть на квартиру. Был большой хаос. Валялись посуда, картошка, всё это на полу, бельё, корыта, кровати. Всё это было разбросано в большом беспорядке. А в заключении всего на столе стояла посуда после ихней гулянки В первую ночь мы переночевали, правда С большим страхом утром нам стали говорить, что за водой не ходите поодиночке.

Мы, конечно, собирались человек по пять, чтобы пойти за водой, боясь немца. На вторую ночь в 10 часов вечера к нам постучались. Мы вышли вдвоём открыть дверь. Когда зашёл к нам немец, он осветил нас всех фонарём.

Это был немец-офицер, видно. По его одеянию было видно, что это офицер. Осветил нас всех фонарём, стал что-то по-своему говорить и выходить. Мы пошли опять за ним закрывать. Моя гражданка шла впереди, а я позади. Она оттолкнул меня в грудь рукой. Я осталась в доме, она осталась на улице. В этот вечер она нам ничего не сказала, что было с ней. Но утром она сказала, что нужно нам спасать детей. У меня была дочь пятнадцати лет, и у неё племянница тоже пятнадцати лет. И вот с этого дня мы начали переживать, переживать, как говорится, за своих дочерей, чтобы они не достались в лапы таким извергам. Каждый день, это не закрывая почти двери, их приходило человек по 20, по тридцать в день, перебирали вещи, смотрели, что им понравится, брали.

Даже смешно думать, что даже брали детские игрушки ёлочные, будильники Бельё, ну, всё, что им понравилось, то и брали. Ещё в нашем доме также были две наши изнасилованные женщины.

Они не посчитались, что с ними тут же были дети маленькие, которые рядом с ними спали с матерями, изнасиловали двух женщин. И вот эти пребывание немцев мы не жили, но страдали. Когда стал отступать немец, он выгнал весь город на улицу И говорил нам нам: «Уходите».

Мы спрашивали: «Куда уходить?» Он говорит: «Идите к Сталину!» — и со свистом нас гнал за город. Когда нас загнал за город, мы разбрелись по лесу, и кто где ночевал. Я лично со своими детьми и несколько моих знакомых ночевали совершенно в снегу. В этот, в эту ночь горел весь город.

Он поджёг весь кругом город. И когда утро настало, мы решили двинуться дальше, но, видя недалеко от города сохранены были четыре дома. Мы решили пойти в эти дома. Пришли в эти дома, затопили печи, но не пришлось нам погреться, так как началась стрельба.

Мы пошли в убежище. В убежище в этом просидели мы полтора суток. За эти полтора суток почти не смолкая была стрельба. Выходить было нельзя. И вот четырнадцатого утром стало тихо. Мы стали постепенно выходить и присматриваться, прислушиваться, кто здесь, немцы или красные.

Дети наши увидали идущий народ и почему-то почувствовали, что это наши красные и крикнули: «Это наши красноармейцы». Мы, как женщины, стали предостерегать их и говорить: «Подождите, может быть, это немцы» Они нет, говорят, это красные, и побежали, утопая в снегу, навстречу нашим красным бойцам.

Издали мы видим, что наших детей обнимают красноармейцы. У нас не вернулись невольно слёзы, обрадовались, что пришли наши избавители от этих извергов избавить нас. Когда мы стояли и следили за своими детьми, сзади нас появилось два разведчика Мы тут же бросились, как говорится, в объятия.

Встретили их так, как будто бы своих родных сыновей, которых не видали лет по двадцать-двадцать пять. Были рады приходам красных. И две ночи мы уже не пошли в убежище сидеть. Две ночи мы вместе с красными, как говорится, были в помещениях, хотя стрельба была ужасная.

И вот, товарищи. Что я могла только сказать об этих извергах? Это не люди, а люди, как говорится, звери в образе человека."@