Почему я не пишу про медицину...

Сразу набело. Помню, это всегда злило моих хейтеров и самозванных критиков. То, что я никогда не скрывала. Я не пишу много черновиков. Я пишу  художественные  тексты сразу, скоро и почти без правок- так, небольшая редактура после. Мне тыкали в лицо Пушкиным, пытались коверкать слово «набело», переставляя в нем буквы, закидывали детскими дразнилками… как глупо.

...Черное окно. За окном -реклама бытовой техники «Аристон». Это в квартале от больницы. Название огромными буквами, меняет цвет. Для 2001 года-  шик. Красный, желтый, синий. Щёлк… щёлк… щёлк.

Я стою в конце длинного больничного коридора  и бездумно смотрю в ночное небо.

Сзади слева-небольшой холл, там лифт  на пищеблок, и выезд на балкон. На балконе лежит труп. Тело человека завязано в простынь. Два часа наза здесь была суета, в реанимации ярко горел свет- все лампы, сестры носились с ампулами и шприцами, гудели мониторы,  шуршал ИВЛ. Теперь тихо. Белье с постели убрано. Остальные больные уже спят  или лежат в коме.  Вигилиа. Те, у чьих родственников дислокация- ждут. Они быстро выучивают стадии центрального вклинения. Ждут. Ждут назавтра батюшку с соборованием. Ждут, когда вокруг них будет такая же суета и ломание ампул, а потом им скажут «К сожалени… примите… ». Они соберут вещи не глядя в глаза тем чья очередь завтра, скоро уйдут из больницы. Я – останусь. Наедине с черным небом, цветной вывеской и дверью на балкон…

В коридоре очередной скандал. Родственники больного с гипертоническим кризом возмущенно шипят, что «их бросили в коридоре». 

Я разъясняю, что не «бросили», а поместили в неврологическое отделение по профилю заболевания, свободных коек в палатах нет.  Говорю в утешение, что когда буду ходить в реанимационную палату из ординаторской, стану  проходить мимо них и приглядывать, вам же так лучше.  С родственниками нужно  говорить как с больными,  с сочувствием и твердостью одновременно, впрочем, они и есть больные… за какой-то час вся жизнь – с ног на голову. Здесь еще ничего-  криз, к утру оклемается, через три дня пойдет домой. Спуск в приемник, инсульт, разворачиваем следующую койку. Не то, чтобы я не доверяю приемнику, но больной уже «за мной». Да,  в приемнике палаты, у меня -коридор. Но в приемнике суета всю ночь, а у меня тихо, спокойно, приглушенный свет. Шум только от работающих аппаратов в реанимации, но в коридоре его не слышно. 

Потом еще одна койка, потом опять. С пятым  больным девочки укладывают матрас на составленные вместе скамьи. «Первые» родственники смотрят уже смиренно. Я хожу туда-сюда, сестры бегают с капельницами, а стулья для родственников уже кончились.

Проверяю больных в реанимации, щелкаю кнопакми мониторов, что-то убавляю, что-то прибаляю. Проверяю фиксацию-  широким бинтом, через пеленку. Рука притянута к раме. При попытке ее поднять петля затягивается сильнее – «присоски» ЭКГ, подключичный катетер, шланг капельницы, носовая канюля с кислородом-  есть что посрывать в легком возбуждении. За черным окном щелкает «Аристон» и метет метель. В ординаторской трезвонит телефон…

Ты идешь по коридору  прямо на ходу слушая  и прямо на ходу  распоряжаясь,  и у тебя нет права на ошибку.

История болезни пишется без черновиков… Сразу-  и набело.