Рубрика "Пишу сны". Городской разлом. Ресторан Гранд-Фатум

В продолжение предыдущего поста, публикую свой первый сон в данной рубрике 

В «Гранд-Фатум» просто так не попадешь. Столик бронируют за месяц, а на входе гостей встречают хостес с идеальной укладкой и веерами, которые обмахивают прибывших легким ветерком, если на улице июль. Ресторан гремел на весь город: три звезды в магическом гиде, высшая лига, место, где еда граничит с искусством.

Я занимаю пост Управляющей. Не хозяйка, но та, кто следит, чтобы вино лилось вовремя, а столики не пустовали. Коллектив у нас был дружелюбный, смены летели в шутках, сплетнях и запахе трюфельного масла. Обособленно держались только трое — сумеречные. Раса старая, молчаливая, с кожей цвета старого пергамента и узкими глазами с тонким вертикальным зрачком. В нашем мире к такому уже привыкли, никто не косился. Они работали на кухне, разделывали рыбу так, что та продолжала дышать на тарелке, и никогда не повышали голоса. Мы их не то чтобы любили, но уважали их за то, что они не лезут к нам, а мы не лезли к ним.

Была у них одна странность, которую мы списывали на национальные традиции. Раз в пару месяцев они просили оставить им угол плиты и варили свой суп. Варево дымилось в отдельном котле, пахло сыростью и сладковатой тяжестью, но выглядело максимально неаппетитно. На наше любопытство, отвечали просто - суп из хрящей. Никто из людей это есть не мог. Да и не хотел. Мы отворачивались и шутили: «Ну, раса есть раса, у каждого свои тараканы в голове, а у этих — в бульоне».

А потом город начал потихоньку терять людей.

Три человека за год. Нет, не так, чтобы вой поднимать — мало ли кто куда срывается. Но последний раз их видели именно у нас. Выходили из «Гранд-фатума» сытыми, довольными, с бокалом в руке — и исчезали в ночи, будто их ветром сдувало.

В тот вечер я задержалась. Пересчитывала выручку, пила чай, не хотелось домой под дождь. Было уже заполночь, когда я услышала шум с кухни. Странный такой, нерабочий — возня, глухие удары, приглушенный всхлип.

Я пошла на звук.

Дверь в подсобку была приоткрыта. Я заглянула в щель — и кровь застыла где-то в районе колен.

Они были там. Все трое сумеречных. А между ними, на разделочном столе, там, где обычно потрошили палтуса, лежал связанный человек. Живой. Широко распахнутыми глазами он смотрел в потолок, и кляп во рту не давал закричать.

Один из сумеречных держал нож. Длинный, тонкий, для филейной нарезки. Другой говорил, не повышая тона, будто обсуждал меню:

— Уши бери аккуратнее, для основы. И хрящ с носа. Мякоть можно в бульон, она дает сладость.

Я отшатнулась. Вдохнула. Выдохнуть забыла. А когда снова прильнула к щели — на меня смотрели. Прямо. Три пары  глаз с вертикальными зрачками.

Дальше было как в тумане. Бросок, хватка холодных пальцев на моем запястье, удар о стену. Они тащили меня в подсобку, и я уже видела этот стол вблизи, чувствовала запах сырого мяса и слышала, как всхлипывает тот, связанный. Но когда сумеречный потянулся за вторым ножом, я ударила каблуком по его тощей голени, вырвалась — и побежала.

Я бежала через зал, через пустые столики с белыми скатертями, через арку с живыми цветами — и вылетела на улицу под дождь. Сердце колотилось где-то в горле.

Наутро я пришла на работу.

В «Гранд-фатуме» пахло свежей выпечкой и кофе. Сумеречные стояли у своих плит, резали овощи и даже не обернулись. На меня смотрели их спины — спокойные, ровные, будто ничего не случилось. Будто ночью мне приснился дурной сон.

Я кивнула бариста, улыбнулась официантке, прошла в зал. И целый день ходила сама не своя. Смотрела, как они выходят на перекур, как перешучиваются с остальными, как повар-человек хлопает одного из них по плечу. А в голове стучало: «Ты видела то, что видела. Ты не сошла с ума».

Вечером, когда они ушли, я собрала всех на кухне.

— Три раза за этот год они варили свой суп, — сказала я, глядя в лица. — В марте, в июле и в сентябре. Три раза за этот год пропадали люди. Вчера я видела, как они его держали. Видела нож. Они не просто варят похлебку. Они варят её из нас. Не удивлюсь, если сегодня-завтра к нам опять придут с расспросами о пропавшем человеке

На кухне стало тихо. Кто-то побледнел, кто-то схватился за стойку, а посудомойка вдруг всхлипнула и закрыла рот ладонью. Я смотрела на них и понимала: правда — она как нож. Её можно спрятать, но рано или поздно она полоснёт по рукам. Хотя были и те, кто смотрел с недоверием и я понимала, что мой последний шанс на спасение, это убедить их всех. Иначе сегодняшняя моя ночь может стать для меня последней