Сцены, которые я ненавижу писать. И спасает только музыка.

У каждого автора есть "любимчики" — сцены, которые вылетают сами собой из под пальцев. Ты даже не замечаешь, как оживают диалоги, появляются образы.

А есть другие.

Те, которые приходится вытаскивать из себя чуть ли не клещами. После которых чувствуешь себя выжатым лимоном и хочется полчаса просто сидеть и смотреть в стену.

Для меня это — сцены психологической жестокости. Моменты, когда один человек методично, слово за словом, добивает другого. Когда диалог — это не обмен репликами, а пытка. 

Я не люблю их писать. Честно. Но они нужны в романе, потому что без них не объяснить, почему героиня стала такой. Почему она сжимается от резкого движения. Почему она не верит в "просто так".

И тут моими главными помощниками становятся треки по кодовым названием "для прорыдаться".  
Вот одна из таких сцен из романа "Наполняя сердце".

За день до ритуала к ним пришла мать Лин Мэй. Она вошла, окутанная аурой дорогих благовоний, которые пахли не успокоением, а ложью. Ночной жасмин, тронутый инеем, с шлейфом горького миндаля и остывшего пепла. Её лицо было безупречным произведением искусства — слегка округлые щёки, алые губы, маленький вздёрнутый носик. Но глаза были плоскими и холодными, как гладкие камни на дне высохшего тысячелетия назад моря.

Голос госпожи Лин был тихим, но несколько фраз долетели до Ши Фэна, стоявшего в отдалении: «... долг перед кланом... это твоя судьба... так будет лучше для всех…».

Лин Мэй слушала, не поднимая головы, сжавшись в комок на краю скамьи и стараясь быть как можно дальше от неё. Каждое слово матери било по натянутой струне внутри, и вот она не выдержала.

— Зачем ты пришла?

Лин Сюэ чуть отступила, будто от неожиданного толчка. Её безупречное лицо дрогнуло, но лишь на миг.

— Это мой долг. 

— Долг, — нервно, с горькой усмешкой повторила Лин Мэй. — Да, конечно. Что же ещё. Интересно, каково это, когда мать считает тебя дочерью, а не долгом?

— Да как ты смеешь! — вскрикнула Лин Сюэ, но тут же понизила голос практически до шёпота. — Ты понятия не имеешь, что такое долг. Ты думаешь, это то, что тебе навязывают? Долг — это то, что выжигает тебя изнутри, когда все другие пути отрезаны. Это то, что остаётся, когда отнимают всё остальное. 

Она сделала паузу, её взгляд устремился к идеальным, безжизненным камням сада, а затем вернулся к дочери.

— Мне не нужно считать тебя дочерью. Мне нужно, чтобы ты исполнила своё предназначение. Чтобы этот кошмар, который ты носишь в себе, наконец закончился. Чтобы я могла... — Она запнулась, — чтобы я могла хоть что-то поставить в графу «исполнено» в списке долгов этой жизни. 

— Ты даже не прощаешься, — прошептала Лин Мэй.

— С чем? — сказала Лин Сюэ уже отворачиваясь. — Мы никогда и не встречались по-настоящему. Так что… будь умницей. Не усложняй.

Ши Фэн вздрогнул и оцепенел. «С чем?» — снова и снова повторял его мозг, словно его заклинило, как колесо мельницы в безветренный день. Это было неправильно. Не несправедливо, не жестоко, а глубоко, фундаментально неправильно. Как если бы небо решило, что земля ему мешает, и приказало ей перестать существовать.

Лин Мэй долго сидела на краю скамьи, не шевелясь, с остекленевшим взглядом, будто её душа на мгновение покинула тело. Потом она резко дёрнулась и посмотрела на Ши Фэна. 

— Ну как тебе представление, страж? Кажется, у меня тоже есть функция под названием «не усложняй». Только в моей инструкции к ней не написано, как именно это делать. Может, ты знаешь?

Он опустил взгляд и промолчал. Лин Мэй медленно кивнула, будто получив ожидаемый и единственно возможный ответ. Потом поднялась и, не глядя на него, направилась к своим покоям. Её шаги были бесшумными, а спина — неестественно прямой. Как у солдата, который даже получив смертельную рану, пытается до конца сохранить видение строя.

Под эту сцену у меня играли два трека. 

Сначала — 人间白首 (衣睿, 龚淑均).Его нежная, церемонная красота легла на образ матери: идеальное лицо, пустые глаза, слова о "долге", которые звучат как приговор, обернутый в шелк.

Потом — 焰 (希林娜依高).Этот взрывной вокал — её неслышный крик. Та самая боль, которую она не может позволить себе показать. 

А у вас бывает такое? Есть сцены, которые вы пишете через силу? И если да — что у вас играет в наушниках в этот момент?