О сирийцах

Гостеприимство. Если я заходил к соседям по какому-нибудь вопросу или в лавку, где разговаривал с хозяином, меня тут же угощали чаем (помимо чёрного — зелёным, а также мате и каркаде) либо крепким, густым кофе, от которого сразу начинало быстро биться сердце. То же самое было при посещении генералов и старших офицеров, недаром их ординарцев мы называли «чаеносцами». Эта сцена повторялась, даже если я заходил в палатку к простым солдатам. Они не только наливали мне чай, но и предлагали свой последний сэндвич. Как-то стою, жду наш военный автобус ПАЗ, рядом стройка, проходит бедуинка в национальной одежде, возвращается и молча наливает мне в стаканчик чай, потом ещё. Рассказываю сирийским офицерам, те смеются и говорят: «На третий раз она зарезала бы для тебя барана». Вернувшись через три года в Сирию, мы с шефом и двумя женщинами — руководителем и парторгом группы русистов в Хомсе — пошли в один из кинотеатров, которые обычно находятся в центре города. Вдруг кассир узнал меня и, не беря с нас денег за билеты, посадил в зале на отдельных местах (оказалось, мы служили раньше в зенитно-ракетной бригаде). Начался фильм, и он в темноте вдруг появился с подносом, на котором были стаканчики с напитками и пирожные. В другой раз еду с делегацией министра строительства СССР, и машина, в которой я сижу, намного обгоняет остальные. Тормозим у какой-то деревни, местный житель тут же выносит из своего дома столик, предлагает нам присесть и разливает всем чай. Нас догоняют и крайне удивляются, как мы успели так устроиться.

Религиозная терпимость. Сирия была вполне светским государством. Никаких разговоров, насмешек и шуток, касающихся вопросов веры, я не слышал. При этом в 1990 году мусульмане в Сирии составляли восемьдесят семь процентов населения страны. Многочисленные исламские праздники, Рождество, обе Пасхи были нерабочими днями для всех. Соответственно мечеть, православная церковь, католический и армяно-григорианский храмы могли находиться на одной улице. Я побывал везде. Что касается евреев, они, как правило, торговали на так называемых серебряных рынках, и никто их не трогал. Им запрещалось служить в армии, но бытового антисемитизма я не заметил.

Вежливость. Даже самый простой человек — какой-нибудь феллах (крестьянин) или бедуин — старается быть учтивым и корректным. Для этого в арабском языке существует множество формул вежливости. Русский язык после революции в значительной степени их утратил. Мат, даже в речи интеллигенции, стал обычным явлением. К сожалению, мой военный начальник (полковник) был ужасно груб. Меня просто коробило от его слов. Сирийские переводчики, боясь наказания от офицеров старшего ранга, значительно смягчали его высказывания. Я же говорил всё, как есть. Сирийцы сочувствовали мне: «Мы понимаем по выражению твоего лица, что тебе всё это не нравится». В конце концов они пожаловались начальнику штаба бригады, и советский полковник стал повежливее. Мой первый гражданский шеф в чём-то даже превосходил его. Если он видел, что при переводе я опускаю или сокращаю ужасные шутки и эпитеты, которыми он награждал своих сирийских собеседников, он с укором говорил:

— Ну, ты, как всегда, упрощаешь.

Однажды глава Спорткомитета САР сказал ему:

— Если вы будете продолжать говорить в таком же духе, мне придётся общаться с вами только в письменной форме.

Алкогольные обычаи. Проработав в Сирии шесть лет, я ни разу не видел на улице пьяных, хотя спиртное продаётся там без каких-либо ограничений. Обычно в компании они наливают себе в стаканчик немного анисовой водки (арака) крепостью 55 градусов, но всегда добавляют воду. При этом арак белеет (сирийцы называют его «молоком для львов»), и они могут цедить эту горьковатую смесь целый вечер. Те же из них, кто пытался угнаться в питии с нашими специалистами, в конце концов падали под стол. Кроме арака (с добавлением перца это хорошее лекарство от заболеваний горла), среди многих русских, особенно женщин, был популярен джин, который разбавляли тоником, колой и фантой. Пьётся он легко и незаметно, затем, правда, еле выходишь из-за стола. И ещё я видел, как там изготавливают всё это недорогое по нашим меркам спиртное. Однажды во время командировки мы подъехали к отдельно стоявшему домику на окраине города. Внутри был небольшой конвейер, который в тот момент не работал, пустые бутылки, машинка для закатывания пробок, наборы наклеек, эссенции разного вида, большие ёмкости со спиртом. При всей кустарности изготовления алкогольных напитков никто из наших специалистов ими не травился. В конце этой небольшой экскурсии нам в подарок загрузили спиртное в багажник, и мы поехали дальше.

О женщинах. В Сирии тогда проживало почти десять процентов христиан, с ними никаких проблем не было: девушки их ходили по улице в бриджах, ярко накрашенные по тогдашней местной моде. С мусульманками всё было иначе. Мы жили в Дамаске в полуподвале с небольшим садиком, в который соседи сверху постоянно скидывали мусор. Я пошёл к ним, открыла арабка, тут же накинула на голову платок и сказала, что дома сейчас нет никого из мужчин. Раз мы хотели спросить дорогу у двух женщин в чёрном, они шарахнулись от нас в сторону. Однако паранджей там было мало, обычно носили платки (хиджабы) и пальто. При этом не считалось чем-то постыдным открыто кормить грудью младенцев (но на советского офицера, вышедшего на балкон с голым торсом, тут же пожаловались соседи). Первое время это шокировало наших специалистов. Кроме того, мусульманкам можно купаться только в платьях. Однажды летом в бассейне на крыше гостиницы «Аш-Шам» в Дамаске я видел девушку, платье которой, надетое на голое тело и намокшее в воде, так просвечивало, что её прелести оказались выставленными на всеобщее обозрение. Однако никто, кроме меня, как будто не обращал на это внимания: главное, общепринятые правила были ею соблюдены. Сирийские мужчины в целом симпатичнее женщин, но и среди них часто встречаются красавицы (ещё работая в «Интуристе», я краснел в разговоре с ними, как пион).

Я простился с этой землёй больше тридцати лет назад, но до сих пор, словно наяву, вижу массивные колонны Пальмиры из розового гранита; глубокие ущелья и крутые, захватывающие дух спуски со склонов гор, окаймлённых искусственными террасами; покрытые мхом башни Крак-де-Шевалье; выпуклую поверхность моря, тёмно-синего у горизонта, бирюзового посередине и бело-жёлтого от песка и пены у берега; шумный восточный базар с рядами овощных, обувных, парфюмерных и ювелирных лавок, мастерскими горшечников и жестянщиков, словно сошедшими со средневековой миниатюры; увешанных драгоценностями бедуинок в расшитых платьях и высоких головных уборах, с покрытыми татуировками лицами и рядом старинных золотых монет на лбу; мальчишек, разложивших товар на раскалённом от солнца асфальте под ногами прохожих; и над всем этим ясное, без единого облачка небо с устремлёнными ввысь голубыми минаретами городских мечетей.