Хранитель старины I (переводы с английского)

Austin Dobson

(1840—1921)

A ballad of antiquaries

The days decay as flowers of grass,

The years as silent waters flow;

All things that are depart, alas!

As leaves the winnowing breezes strow;

And still while yet, full-orbed and slow,

New suns the old horizon climb,

Old Time must reap, as others sow:

We are the gleaners after Time!

We garner all the things that pass,

We harbour all the winds may blow;

As misers we up-store, amass

All gifts the hurrying Fates bestow;

Old chronicles of feast and show,

Old waifs of by-gone rune and rhyme,

Old jests that made old banquets glow:

We are the gleaners after Time!

We hoard old lore of lad and lass,

Old flowers that in old gardens grow,

Old records writ on tomb and brass,

Old spoils of arrow-head and bow,

Old wrecks of old worlds’ overthrow,

Old relics of Earth’s primal slime,

All drift that wanders to and fro: —

We are the gleaners after Time!

ENVOY

Friends, that we know not and we know!

We pray you, by this Christmas chime,

Help us to save the things that go:

We are the gleaners after Time.

Остин Добсон

(1840—1921)

Песнь старьёвщиков

Дни вянут, как цветы в лугах,

А годы вдаль река влечёт.

Увы, тех лет остывший прах,

Как листья, с ветром унесёт.

Но солнце новое встаёт

На старых небесах опять;

Иные сеют, Время жнёт,

А нам — колосья подбирать.

Всё сохраняем в закромах,

Все ветры укрываем в грот;

Как скряги, копим в сундуках

Всё то, что нам Судьба даёт:

И праздников старинный свод,

И стих, где старины печать,

И яркий блеск былых острот: —

Ведь нам — колосья подбирать.

Любви легенды — клад — в ларцах,

Садов минувших цвет и мёд,

И слово скорби на камнях,

Трофеи войн, следы невзгод,

Миров, что Время стережёт,

Земных реликвий древних кладь

И всё, что ветер-век метёт: —

Ведь нам колосья подбирать

ПОСЫЛКА

Под звон церквей, что с неба льёт,

Друзья, мы просим слову внять:

Храните всё, что Время шлёт:

Ведь нам — колосья подбирать

A second ballad of antiquaries

«Friends that we know not,» — late we said.

We know you now, true friends, who still,

Where’er Time’s tireless scythe has led,

Have wrought with us through good and ill —

Have toiled the weary sheaves to fill.

Hail then, О known and tried! — and you,

Who know us not to-day, but will —

Hail to you all, Old Friends and New!

With no scant store our barns are fed:

The full sacks bulge by door and sill,

With grain the threshing-floors are spread,

The piled grist feeds the humming mill;

And — but for you — all this were nil,

A harvest of lean ears and few,

But for your service, friends, and skill;

Hail to you all, Old Friends and New!

But hark! — Is that the Reaper’s tread?

Come, let us glean once more until

Here, where the snowdrop lifts its head,

The days bring round the daffodil;

Till winds the last June roses kill,

And Autumn fades; till, “neath the yew,

Once more we cry, with Winter chill,

Hail to you all, Old Friends and New!

ENVOY

Come! Unto all a horn we spill,

Brimmed with a foaming Yule-tide brew,

Hail to you all, by vale and hill! —

Hail to you all, Old Friends and New!

Вторая песнь старьёвщиков

«Друзья», — сказали мы сейчас.

Мы знаем всех, кто там бывал,

Куда бы Время-жнец всех нас

Косой своей не посылал,

Кто, весь в трудах, снопы вязал —

Равно средь радостей и бед,

И вы, кто прежде нас не знал,

Привет вам всем, друзья, привет!

Не так уж скуден наш запас.

В мешках пузатых он не мал,

На гумнах — радостью для глаз,

На мельницах лежит внавал.

Без Вас бы кто его собрал,

Сей плод неурожайных лет?

Кто рук в полях не покладал,

Привет вам всем, друзья, привет!

Чу! Слышен Жнец и близок час.

Сберём ещё, пока не стал

Дневной звездой нарцисс для вас,

Пока подснежник не увял

И летних роз осенний шквал

Не погубил. Ему вослед

В рождественский мы крикнем бал:

«Привет вам всем, друзья, привет!»

ПОСЫЛКА

И пива святочный бокал

Мы все нальём — кто юн, кто сед.

С долин и гор, и стар и мал —

Привет вам всем, друзья, привет!

Helem Maria Williams

(1762—1827)

Ode to peace

I.

She comes, benign enchantress, heav’n born PEACE!

With mercy beaming in her radiant eye;

She bids the horrid din of battle cease,

And at her glance the savage passions die.

’Tis Nature’s festival, let earth rejoice,

And pour to Liberty exulting songs,

In distant regions, with according voice,

Let Man the vict’ry bless, its prize to Man belongs.

II.

Resistless Freedom! when she nerves the arm,

No vulgar triumph crowns the hero’s might;

She, she alone can spread a moral charm

O’er war’s fell deeds, and sanctify the fight.

O, GALLIA ! in this bright immortal hour,

How proud a trophy binds thy laurel’d brow!

Republic, hail! whose independent power

All earth contested once, all earth confesses now.

III.

Protecting spirits of the glorious dead!

Ah, not in vain the hero’s noble toil,

Ah, not in vain the patriot’s blood is shed,

That blood shall consecrate his native soil.

Illustrious names! to hist’ry’s record dear,

And breath’d when some high impulse fires the bard,

For you shall virtue pour the glowing tear,

And your remember’d deeds shall still your country guard.

IV.

And thou, lov’d BRITAIN , my parental Isle!

Secure, encircled by thy subject waves,

Thou, land august, where Freedom rear’d her pile,

While gothic night obscur’d a world of slaves;

Thy genius, that indignant heard the shock

Of frantic combat, strife unmeet for thee,

Now views triumphant, from his sea-girt rock,

Thee unsubdued alone, for thou alone wert free!

V.

O, happy thy misguided efforts fail’d,

My Country! when with tyrant-hosts combin’d-

O, hideous conquest, had thy sword prevail’d,

And crown’d the impious league against mankind!

Thou nurse of great design, of lofty thought,

What homicide, had thy insensate rage

Effac’d the sacred lesson thou hast taught,

And with thy purest blood inscrib’d on glory’s page.

VI.

Ah, rather haste to Concord’s holy shrine,

Ye rival nations, haste with joy elate;

Your blending garlands round her altar twine,

And bind the wounds of no immortal hate:

Go-breathe responsive rituals o’er the sod

Where Freedom martyrs press an early grave;

Go-vow that never shall their turf be trod

By the polluting step of tyrant or of slave.

VII.

And from your shores the abject vices chase,

That low Ambition generous souls disdain,

Corruption blasting every moral grace,

Servility that kneels to bless his chain;

O, Liberty, those demons far remove,

Come, nymph severely good, sublimely great!

Nor to the raptur’d hope of mortals prove

Like those illusive dreams that pass the iv’ry gate.

VIII.

New Age! that roll’st o’er man thy dawning year,

Ah, sure all happy omens hail thy birth,

Sure whiter annals in thy train appear,

And purer glory cheers the gladden’d earth:

Like the young eagle, when his steadfast glance

Meets the full sun-beam in his upward flight,

So thou shalt with majestic step advance,

And fix thy dauntless eye on Liberty and Light.

Элен Мария Уильямс

(1762—1827)

Ода миру

I

Вот он, блаженный милостивый мир!

Прощенье излучает ясный взор;

Он усмиряет страшной битвы пир

И гасит вмиг пожары диких ссор.

Ликуй, Природа, радуйся, внемли,

Свободе гимны праздничные пой.

И дружный хор людской со всей Земли

Восславит светлый Мир божественный с тобой.

II

Свобода! Всех народов торжества

Не столь герою сладостный венец,

Как ты, и войнам силой волшебства

Лишь ты способна положить конец.

О, Галлия! Все, вольность возлюбя,

Тебе открыто славу воздают.

Да здравствует Республика! Тебя

Все отвергали встарь, все ныне признают.

III

О, души павших на войне бойцов!

Не зря героев подвиг боевой,

Не зря солдаты проливали кровь —

Она посвящена земле родной.

Их смелость бардов пылких вдохновит,

В Историю запишут имена,

О них слеза в печали заблестит;

Ведь этой памятью всегда жива страна.

IV

Британия, мой остров дорогой!

Твои вассалы-волны вкруг шумят.

Свобода здесь воздвигла замок свой,

А мир средневековой тьмой объят.

Твой ангел скорбный вознегодовал,

Узнав, что по тебе идёт война.

Теперь он торжествует: недруг пал,

Свободна ты вовек, ты не покорена.

V

Какое счастье, о, моя страна,

Что не имеешь ты с тираном уз!

Но если разразилась бы война,

И ты, возглавив грязный сей союз,

В неё вошла? Убийства и позор

Изгладили б из памяти людской

Все добрые и славные дела,

Что кровью вписаны в Историю тобой.

VI

Нет, лучше в храм Согласья поспешить

Со всеми, кто друг с другом был в бою

И на алтарь всем вместе возложить

Венок, забыв про ненависть свою.

Иди — и с ними вместе помолись

Над ранними могилами солдат.

Иди — и с ними вместе поклянись,

Что ни тиран, ни раб тебя не осквернят —

VII

И от брегов твоих всё зло уйдёт:

Ведь не приемлют чистые душой

Разврат, что оскорбляет твой народ

И тех рабов, что кнут целуют свой.

Свобода! Этих демонов гони,

Торжественно-прекрасная, явись!

Не то — восторг надежд похорони,

Как золотые сны, что вовсе не сбылись.

VIII

О, новый век! Будь счастлив твой удел!

Кати над нами бурные года.

В свои анналы много славных дел

Ты впишешь, землю радуя всегда.

Как тот орёл, что солнца луч златой

Встречает смело, в синий мчась простор,

Так, шествуя чудесною стопой

К Свободе ты всегда стреми бесстрашный взор!

Algernon Charles Swinburne

(1836—1910)

A child’s battle

Praise of the knights of old

May sleep: their tale is told,

And no man cares:

The praise which fires our lips is

A knight’s whose fame eclipses

All of theirs.

The ruddiest light in heaven

Blazed as his birth-star seven

Long years ago:

All glory crown that old year

Which brought our stout small soldier

With the snow!

Each baby borne has one

Star, for his friend’s a sun,

The first of stars:

And we, the more we scan it,

The more grow sure your planet,

Child, was Mars.

For each one flower, perchance,

Blooms as his cognizance:

The snowdrop chill,

The violet unbeholden,

For some, for you the golden

Daffodil.

Erect, a fighting flower,

It breasts the breeziest hour

That ever blew,

And bent or broke things brittle

Or frail, unlike a little

Knight like you.

Its flower is firm and fresh

And stout like sturdiest flesh

Of children: all

The strenuous blast that patches

Spring hurts it not till March is

Near his fall.

If winds that prate and fret

Remark, rebuke, regret,

Lament or blame

The brave plant’s martial passion,

It keeps its own free fashion

All the same.

We that would fain seem wise

Assume grave mouths and eyes

Whose looks reprove

Too much delight in battle:

But our great heart our prattle

Cannot move.

We say, small children should

Be placid, mildly good

And blandly meek:

Wereat the broad smile rushes

Full on your lips and flushes

All your cheek.

If all the stars that are

Laughed out, and every star

Could here be heard,

Such peals of golden laughter

We should not hear, as after

Such a word.

For all the storms saith, still,

Stout stands the daffodil:

For all we say,

Howe’er he look demurely,

Our martialist will surely

Have his way.

We may not bind with bands

Those large and liberal hands,

Nor stay from fight,

Nor hold them back from giving:

No lean mean laws of living

Bind a knight.

And always here of old

Such gentle hearts and bold

Our land has bred:

How durst her eyes rest else on

The glory shed from Nelson

Quick and dead ?

Shame were it, if but one

Such once were born her son,

That one to have borne,

And brought him near a brother:

His praise should bring his mother

Shame and scorn.

A child high-soled as he

Whose manhood shook the sea

Smiles haply here:

His face where love lies basking,

With bright shut mouth seems asking:

“What is fear?”

The sunshine-coloured fists

Beyond his dimpling wrists

Were never closed

For saving or for sparing —

For only deeds od daring

Predisposed.

Unclenched, the gracious hands

Let slip their gift like sands

Made rich with ore

That tongues of baggers ravish

From small stout hands so lavish

Of their store.

Sweet hardy kindly hands

Like these were his that stands

With heel on gorge

Seen trampling down the dragon

On sign or flask or flagon,

Sweet Saint Gerge.

Some tournament, perchance,

Of hands that couch no lance,

Might mark this spot

Your lists, if here some pleasant

Small Guenevere were present,

Launcelot.

My brave bright flower, you need

No foolish song, nor heed

It more than spring

The signs of winter stricken

Dead when your haunts requicken

Here, my king.

Yet O, how hardly may

The wheels of singing stay

That whirl along

Bright paths whence echo rases

The phantom of your praises

Child, my song!

Beyond all other things

That give my word fleet wings,

Fleet wings and strong,

You set their jesses ringing

Till hardly can I, singing,

Stint my song.

But all things better, friend,

And worse must find an end:

And right or wrong,

‘Tis time, lest rhyme should baffle,

I doubt, to put a snaffle

On my song.

And never may your ear

Aught harsher hear or fear,

No wolfish night

Nor dog-toothed winter snarling

Behind your steps, my darling,

My delight!

For all the gifts you give

Me, dear, each day you live,

Of thanks above

All thanks that could be spoken

Take not my song in token,

Take my love.

Алджернон Чарльз Суинберн

(1836—1910)

Детская борьба

Баллады прошлых лет,

До вас нам дела нет,

Усните впредь.

Мы рыцарю во славу,

Кто всех затмит по праву

Будем петь.

Семь лет назад звезда

Взошла сиять, горда

На небосклон:

Зимой, венчанной славой

Сынок — солдатик бравый —

Был рождён.

Все дети всей Земли

Под Солнцем в жизнь вошли,

Чей свет высок,

Но нам яснее нету,

Что Марс — твоя планета,

Мой сынок.

У каждого, дружок,

На свете свой цветок.

Он — знак в судьбе:

Подснежник — холод вечный,

Фиалка — друг беспечный,

Но тебе —

Златой нарцисс. Упрям,

Навстречу;' всем ветрам

Открыл он грудь.

Им слабый покорится,

Но рыцарь не боится

Их ничуть.

Как свет его лучист!

Как дети, крепок, чист

Нарцисс растёт.

Хоть все ветра ударьте,

Он устоит, лишь в марте

Отцветёт.

Пусть бури все, что гнут,

И треплют, и ревут

Поют одно

И беды нам пророчат,

А он растёт, как хочет

Всё равно.

Как мудро мы глядим,

Мы на тебя ворчим

И хмурим бровь,

Проказ не одобряя,

Но сердце тронуть, знаю,

Тщимся вновь.

Твердим мы не шутя:

«Будь мил и тих, дитя,

И кроток будь.»

Всегда слегка робеешь,

С улыбкою краснеешь

Ты чуть-чуть.

Представьте: в небесах

Хохочут звёзды — ах,

Тут спору нет:

Хрустальней всех и краше

Смеётся солнце наше

Нам в ответ.

Цветком назло штормам

Стоит наш сын, упрям.

Хоть не найдем

Его милей, пригожей —

Стоять он будет всё же

На своём.

Свободен он: никак

От благородных драк

Не удержать,

От щедрости с поклоном...

Нет, рыцаря законом

Не связать.

Достойных храбрецов

Не счесть в земле отцов:

То знает свет,

Но их священной славой

Доколе жить нам, право?

Их уж нет.

Когда б мальчишкой стал

Сам Нельсон адмирал

И сыном нам,

И встал бы рядом с братом,

Хвалить его? Куда там!

Стыд и срам!

А наш малыш-герой —

Добрейшего душой

Едва ль найдешь —

Улыбкою сияет

И как бы вопрошает:

«Ну и что ж?

Ладонь его добра.

Как солнышко щедра

Всегда она:

Жалеть, спасать, ласкаться,

Для добрых дел стараться

Рождена.

Из добрых детских рук

Текут дары вокруг

Знатней других,

Достойны восхищенья.

Он щедро, без сомненья

Дарит их.

Он также смел, как тот,

Кто змея в гневе бьёт

Совсем один.

Стоит, с картинок прямо

Святой Георгий с нами —

Милый сын.

Изволь сюда прийти

Гиневра лет пяти

Мила — и вот,

Хоть нет копья, но, право,

В турнире будет бравым

Ланселот.

Цветок мой, Ланселот

He слышит глупых од.

Он, как весна:

Пусть холод нас пугает,

Но шаг свой ускоряет

Всё она.

Но как мне стих унять,

Как песню удержать?

Смогу ли я?

Везде она летает

И сына прославляет —

Песнь моя.

Любовь моя дала

Словам моим крыла

И я пою.

Ты путы с них срываешь.

Теперь уж не поймаешь

Песнь мою.

Но всё, мой сын-юнец

Имеет свой конец.

К добру ль, как знать...

Пока не стало худо,

Не лучше ль песню-чудо

Обуздать?

Не слушай грубых слов,

Не бойся злых волков

И ночи злой,

Ни зим с их холодами —

Собачьими зубами,

Мой родной!

За всё, что мне даёшь,

Что каждый день живёшь,

Мой дар прими.

Не стих, что слишком ярок —

Любовь мою в подарок

Ты возьми.

Thomas Lovell Beddoes

(1803—1849)

Song from the Ship

To sea, to sea! The calm is o’er;

The wanton water leaps in sport,

And rattles down the pebbly shore;

The dolphin wheels, the sea-cows snort,

And unseen Mermaids’ pearly song

Comes bubbling up, the weeds among.

Fling broad the sail, dip deep the oar:

To sea, to sea! the calm is o’er.

To sea, to sea! our wide-winged bark

Shall billowy cleave its sunny way,

And with its shadow, fleet and dark,

Break the caved Tritons’ azure day,

Like mighty eagle soaring light

O’er antelopes on Alpine height.

The anchor heaves, the ship swings free,

The sails swell full. To sea, to sea!

Томас Лавелл Беддоуз

(1803—1849)

Песня с корабля

В моря, в моря! Долой покой!

Взлетают волны, вверх стремясь,

И с рёвом бьются в брег морской;

Дельфины прыгают, резвясь,

И чудные из глубины

Русалок песни нам слышны.

На воду вёсла! Парус, взмой!

В моря, в моря! Долой покой!

В моря, в моя! Наш барк пойдет,

Прорезав волны тёмных вод.

Промчавшись птицей, наша тень

Тритонами пленённый день

Ведёт с собой, как тот орёл,

Что радость в небе Альп обрёл.

Корабль уж поднял якоря

И парус полн. В моря, в моря!