Несущая конструкция

Геннадий Петрович начал ремонт в субботу, в восемь ноль-ноль, как порядочный человек. Накануне он повесил в подъезде записку, напечатанную четырнадцатым кеглем, с полуторным интервалом: «Уважаемые соседи! С 8:00 до 17:00 в квартире № 34 будут проводиться ремонтные работы. Ориентировочный срок — 10–12 дней. С уважением, Климов Г.П.». Внизу он от руки дописал: «Извините». Подумал — и добавил восклицательный знак.

Ремонт Геннадий Петрович вёл по графику, как вёл бы его прораб, если бы прораб читал книги по тайм-менеджменту. В восемь — перфоратор. В десять — болгарка. В двенадцать — обеденный перерыв: суп, хлеб, чай. Ремонт — не повод отменять суп. Уже на второй день в двенадцать ноль пять в батарею снизу постучала Тамара Ильинична — проверяла, всё ли в порядке. Геннадий Петрович постучал в ответ. С тех пор это стало ритуалом: два удара снизу — один сверху. Что это означало, ни один из них не мог бы объяснить, но оба чувствовали, что без этого обмена обед неполноценен.

В час — шпатлёвка. Шпатлёвка шума не производила, но Геннадий Петрович включал радиоприёмник, настроенный на станцию с авторской песней, и подъезд понимал: человек на месте.

На третий день Тамара Ильинична пришла лично — в бигудях и тапках на босу ногу, словно выскочила тушить пожар. Геннадий Петрович приготовился извиняться. Но Тамара Ильинична уточнила: — Геннадий Петрович, вы завтра тоже ровно в восемь? — Как обычно, — ответил он с достоинством дирижёра, подтверждающего время начала концерта. — Вот и чудно. А то будильник мой третий месяц врёт. А под ваш перфоратор я и таблетки от давления вовремя пью, и кашу варю. Три удара — значит, пора помешать.

Геннадий Петрович хотел уточнить, каким образом три удара перфоратора коррелируют с готовностью каши, но Тамара Ильинична уже зашаркала вниз по лестнице, и вопрос повис в воздухе, как пыль после штробления.

На пятый день молодая пара с четвёртого этажа — Саша и Лена — принесли яблочный пирог с корицей. Геннадий Петрович насторожился: пироги незнакомым людям просто так не носят. Саша помялся и сказал: — Это вам за сон Тимофея. — Простите? — Сын. Два с половиной. Засыпает только под монотонные звуки. Мы покупали генератор белого шума, пылесос гоняли, стиралку запускали пустую — не берёт. А ваша дрель — за семь минут. Мы засекали. Только просим: в субботу тоже работайте. Суббота — самый тяжёлый день.

До этого дня Геннадий Петрович считал, что перфоратор — это инструмент для стен. Оказалось — для людей.

Про студента Кирилла из тридцать шестой он узнал случайно. Вышел вынести мусор и услышал, как тот говорил кому-то по телефону на лестничной клетке: «Не, братан, я нормально пишу только когда этот мужик сверлит. Под болгарку у меня вообще дипломный уровень. А в тишине — всё, я в телефоне. Лишь бы он до сессии не закончил. Я даже свечку поставил».

Геннадий Петрович тихо вернулся в квартиру. Он впервые в жизни ощутил ответственность за чужое высшее образование.

Самым неожиданным был звонок соседа сверху, Вадима. Вадим был грузчиком, носил исключительно спортивные штаны и обычно обходился междометиями. Но тут он позвонил и произнёс, по его меркам, целую лекцию: — Гена. Ты вот эту штуку, которой долбишь. С двух до трёх не выключай. Жена йогу делает. Говорит, вибрация — как тибетские чаши. Я не знаю, что это. Но она второй месяц не ругается. Второй месяц, Гена.

Он помолчал, и в этом молчании было столько пережитого, что Геннадий Петрович не стал задавать уточняющих вопросов.

На десятый день он положил последнюю плитку, выровнял последний откос, вымыл инструменты, сложил их в ящик и сел на табуретку. В квартире стало тихо — гулко, непривычно тихо, как в бассейне, из которого спустили воду.

Утром одиннадцатого дня Геннадий Петрович вышел за хлебом.

На втором этаже Тамара Ильинична стояла на площадке с таблеткой в руке и смотрела на часы так, будто провожала последний поезд. На четвёртом из-за двери Саши и Лены доносился плач Тимофея — мерный, безнадёжный, на одной ноте, словно ребёнок протестовал не против чего-то конкретного, а против мирового порядка. На лестнице между пятым и шестым этажом сидел Кирилл с ноутбуком на коленях и пустым документом на экране. У почтовых ящиков стоял Вадим в спортивных штанах. Лицо у него было, как у человека, которому только что объявили, что отпуск отменяется.

Геннадий Петрович купил хлеб, вернулся и запер дверь. Тамара Ильинична всё ещё стояла с таблеткой.

К вечеру под дверью лежал конверт. Внутри — письмо, напечатанное четырнадцатым кеглем, с полуторным интервалом. Двенадцать подписей. Суть: жители подъезда просят Геннадия Петровича рассмотреть возможность ремонта второй комнаты. К письму прилагались деньги на материалы. Отдельной строкой шла приписка Вадима, выполненная почерком человека, которого жизнь научила быть кратким: «Гена, пожалуйста».

Геннадий Петрович прочитал письмо дважды. Посмотрел на перфоратор. Посмотрел на безупречную, свежеотремонтированную стену. Стена молчала. Перфоратор — тоже.

Вечером он сидел на кухне и листал каталог керамической плитки. Коллекция «Прованс». Двадцать два рабочих дня. Как раз до конца Кирилловой сессии. Потом можно перейти к коридору.

На записке в подъезде кто-то дописал снизу: «Спасибо!» А ещё ниже, другим почерком, мелко: «В 8:00?»