Спасибо папе..
Автор: Axios
— Значит, так. Поговорим о папе. О главном человеке, который… ну, который раньше казался второстепенным. Это не оксюморон. Это наше детство.
Почему он второстепенный? Да потому что мама — это константа. Мама — это воздух, это стены, это «не бегай», «надень шапку» и котлетки, которые всегда есть. А папа — это явление. Папа — это северное сияние. Его невозможно было поймать в будни, потому что его не было. Он появлялся поздно вечером, когда мы уже спим, и исчезал рано утром, когда мы ещё спим. Мы спали в одном пространстве, но существовали в параллельных мирах.
Девяностые. Папа работал… как он работал! Днём — инкассация в Сбербанке. А ночью он был сторожем в магазине «Ерик». «Ерик» — кто помнит этот магазин, тот поймёт. Место легендарное.
Полноценно, по-настоящему, мы видели его только в воскресенье. Один день. Сейчас я, будучи взрослым дядькой, понимаю, что в этот день у нормального человека должна была быть одна программа: горизонтальное положение, телевизор, пульт и состояние «не дышите на меня». А у папы три сына. Три! Это не трое детей, это три двигателя внутреннего сгорания, которые требовали топлива в виде внимания.
И он был с нами. Весь двор нам завидовал, и это не пафос. Потому что всё, что он делал, было не из отдела «игрушки», а из отдела «уникальное».
Он выточил нам мечи. Каждому. Но если младшим — просто мечи, то мне — саблю. Почти настоящую кавалерийскую. Она была покрыта серебрянкой, ручка — чёрная, лаковая. Это вам не пластмассовая шпага из «Детского мира», которая ломается на второй минуте дуэли. Это был предмет гордости.
А потом пошли луки и арбалеты. Он мастерил их из старых лыж. Из старых лыж, Карл! Я до сих пор не знаю, где он брал эти лыжи и где он брал время. Мы выходили во двор, и там выстраивалась очередь из мальчишек. Не поиграть, а выстрелить разок из этого арбалета.
А вечерами… вечерами мы ждали его на балконе. Это была традиция. Мы знали маршруты инкассации. И если папа заезжал на завод «Кока-Колы» — это был праздник. Значит, в сумке будут те самые бутылочки. Стеклянные, пузатые, холодные. Мы несём их на кухню, мама, конечно, говорит: «С ума сошли?! Нельзя пить ледяное! Сразу горло!» И мы грели эти бутылки под горячей водой. Стоим, держим под струёй, ждём.
Однажды бутылка лопнула. Перепад. Бах! Вода течёт, запах сиропа, мама кричит, а мы стоим такие… ну, бывает. Но через два дня мы снова сидим на балконе и смотрим за угол.
Ждём папу с работы из «Ерика». Там ему вместо зарплаты давали продукты. Он идёт с сумками. А мы с балкона орём на весь двор: «Папа! Ты принёс нам „Твиксы“?!» И он останавливается. Смотрит на сумки. Вздыхает. И… бежит обратно в магазин. Потому что забыл. Понимаете? У человека ночная смена, инкассация днём, три сына на балконе, он тащит гору продуктов, но услышав «Твиксы», он бросает сумки и бежит назад. Потому что если сыновья ждут «Твиксы», значит, «Твиксы» должны быть.
И вот сейчас я смотрю на нас. Мы трое. Мы — его сыновья. Он вырастил нас мужчинами. А главная проблема мужчин, которых вырастили такие папы, — мы не умеем показывать чувства. Это у нас наследственное. Он не умел. Мы не умеем. Мы можем сказать: «Пап, давай поменяем кран», или «Пап, как там с машиной?», или просто молчать и смотреть хоккей. Потому что лишние слова — это как та самая холодная кола — вроде и хочется, а вдруг лопнет.
Но если по-честному, без этого нашего мужского дурацкого панциря: мы любим тебя. Мы благодарны тебе за наше детство. За сабли, за арбалеты, за то, что ты бегал за «Твиксами», за то, что, падая с ног от усталости, ты был с нами в это единственное воскресенье.
Я уверен, что первые три лайка под этим текстом поставят три его сына — Евгений, Михаил и Максим.
Потому что мы все помним. Мы сыновья всегда всё видят. Просто молчим. До поры.