Максимилиан Робеспьер. Часть 3.

Автор не историк. Автор не сторонник революции и тирании. Автор ничего не имеет против современной власти, он вообще историю изучает по мере своих скромных сил, поэтому не надо тут искать какой-то политический, религиозный или еще какой подтекст. Автор просто немного завис у книжной полки и погрузился в размышления, из которых его вывел прыгнувший с книжного шкафа наглый кот. Видать, после этого у автора и случился приступ незакрытого гештальта и острое желание пофилософствовать и поразмышлять.

Однако, жирондисты были товарищами весьма злопамятными, и в октябре того же года на маленького адвоката из Арраса возобновились нападки. Его обвиняют чуть ли не во всех смертных грехах, и, что самое главное, далеко не все эти обвинения - правда. Тогда же Робеспьера предает его давний соратник, мэр Парижа Жером Петион: он обвиняет Максимилиана в стремлении к диктатуре, в жажде поклонения, признания, аплодисментов. Конечно, это была чистая правда, но не стоило ее придавать огласке! Ох, не стоило! Петион забыл или не знал, что Робеспьер был еще очень злопамятным человеком.

Выставление на всеобщее обозрение желаний и пороков Максимилиана приводит к тому, что он еще больше закрывается от людей, становится еще более подозрительным и осторожным.

Тем временем был найден ноутбук Хантера Байдена… Ах, да, не тот век, конечно же. И страна чутка другая. Да и материк не тот. Ну, ладно, хоть с планетой не ошибся.

Итак, тем временем был найден секретный сейф Людовика XVI, где была информация хотя и несколько иного содержания, чем в том злополучном ноутбуке, но все равно произведшая эффект разорвавшейся бомбы. Там нашли документы, изобличавшие измену Мирабо и Лафайета! Народ вскипает! Коммуна направляет в Конвент своего посланника, который с трибуны вопрошает: «До коле?!» Когда вообще уважаемые депутаты решат судьбу гражданина Капета, нашего бывшего короля?! И как долго его нужно будет кормить, дармоеда такого, когда самим жрать нечего?!

И вот тогда-то ожидание Максимилиана нашего Робеспьера и закончилось. Как думает герой сего повествования, довольно потирая руки, настал его звездный час. И 03.12.1792 г. Робеспьер выступает в Конвенте с блестящей речью (небось, давненько ее заготовил), требующей решения судьбы короля, ибо и в правду «до коле?!» И вот в ней-то и проявилась вся его сущность: изворотливый ум, жажда славы, признания и теплого места под солнцем, куда его, несомненно, должен был доставить народ, восхитившись столь блистательным воззванием к санкюлотам, что ибыли воплощением великой революции. Ну, это как бы из речи следовало, вообще не факт, что к ним обращались. Маленький адвокат из Арраса, поборник законности, «воплощенная добродетель», если верить словам Дантона (а он скоро о них пожалеет), говорит в своей речи, мол, товарищи, какой на фиг суд? Окститесь! Самый справедливый в мире появится только через век с небольшим, да и то в России, а у нас народ-то давно уже осудил господина Капета! Вон и подписи все поставили, как один: крестик. И вообще, о чем вы? А ну как устроим суд, а этот самый суд возьмет да и признает подсудимого невиновным?! Что делать-то тогда будем? Нас же всех тогда, революционеров пламенных, автоматически мятежниками признают! Нехорошо ж получится! В своей речи наш герой утверждает, что приговора хочет сам народ, просто сказать боится, ведь он-то, Робеспьер, точно знает, чего хочет женщина!.. А, не, народ, конечно же. Женщины ж у нас до сих пор существа бесправные, хотя на бумаге, да, права-то их признали. Кое-какие.

И ведь как он это элегантно в речи своей представил: «С прискорбием высказываю роковую истину: пусть лучше погибнет Людовик, чем 100000 добродетельных горожан. Людовик должен умереть, потому что Родина должна жить».

Народ пожал только плечами, узнав, чего же он хочет вместе с хлебом, да и разошелся по домам: у него, народа, забот и без Робеспьера всегда хватало, ибо зима тогда выдалась холодная, голодная, а дрова сами себя домой не привезут, газ же еще не додумались по трубопроводу пускать. Да и Екатерина II, предложи они ей такое, кукиш французам бы показала, т.к. она при всей своей любви к идеям просвещения и дружбе с Дидро и Вольтером, свержения монархии от чего-то не одобряла. Нет, свергнуть правителя и самому на трон усесться – это пожалуйста, это вообще развлечение родом из седой старины у правителей разных стран и империй, а вот демократия и совсем без короля… Да, ну, его на фиг! Так и до гей-парадов не далеко! А последнее матушка-Екатерина тоже не одобряла.

Так что народ, узнав, чего же он там все же хочет, согласился с этим и по домам пошел. Господа депутаты тоже согласились с Неподкупным, ибо нынче и вовсе уж неудобно выходило: коль король ни в чем не виноват, им, народным избранникам, пора занимать очередь на гильотину. Потому 21.01.1793 г., как только все отошли от новогодних праздников и корпоративов, Людовик XVI был по быстрому казнен.

Робеспьер, будучи человеком тонкой душевной организации, на казнь смотреть не пошел. Зрелище это было с его точки зрения не самое приятное, да и как-то неудобненько получалось: король - помазанник божий, а его тут, раз, и на голову короче делают, а ну как с неба молнией кто жахнет? А, ну, как светоча революции чисто случайно, вестимо, насмерть убьют? Революция ж тогда захлебнется! И наш герой изволил остаться дома. Ради спасения дела революции, само собой.

Тем временем к границам Франции подобрался пушистый северный зверек, чей мех весьма ценится во всем мире… Ну, в той его части, где еще не бывала Грета Тумберг. И был то не соболь, был то песец. Европа тогда с Францией воевать изволила, позабыв, что Франция – это и есть Европа. Страны санкции вводили наперебой против юной демократии, что свила себе гнездо в Париже. Уверен, что Дантон, Марат и даже друг наш Робеспьер застрелились бы лично, коли узнали б, что спустя 2 века их страна будет санкции вводить против одной другой страны, где тоже не хотели мириться с деспотизмом и абсолютной властью не австриячки, конечно, но одной страны заморской. Короче, узнав, что их милая Франция через 2 века прос… потеряет свою независимость.

Тем временем во французском королевстве выросло число безработных, продукты стали пропадать из магазинов, а те, что еще остались, стоили как крыло от боинга… Ок, они там еще не в курсе, что это за зверь такой, боинг. Как корона французской империи. Кушоц хотелось всем, особенно нищим санкюлотам, от имени которых революция и совершалась, чтоб улучшить жизнь (ага, как же, они тоже в эту хрень поверили), а по факту жизнь только ухудшилась. И тогда на политическую сцену вышли Бешеные.

Эти самые Бешеные пользовались бешеной (ха-ха) популярностью в народе, особенно среди беднейших слоев населения Парижа, что, как мне думается, весьма не понравилось господину Робеспьеру. Он не терпел конкуренции. А мы помним, что именно наш герой называл себя единственным защитником народа, всех сирых и убогих, а тут его авторитет посмели пошатнуть! Бешеные требовали смертной казни всем барышникам и спекулянтам, установления твердых цен на продукты и, - самое страшное для почтенных буржуа, - социального равенства. Т.е. взять все, да и поделить, как говорил незабвенный Шариков. А это уже угроза частной собственности, которая для  Максимилиана нашего Робеспьера была основой общества.

Грустно вздохнул маленький адвокат из Арраса в феврале-марте 1793 г., ослабил напор на жирондистов и открыл в борьбе своей второй фронт: отказался поддерживать Бешеных во главе с  Жаком Ру. Месье Ру попытался в марте 1793 г. поднять мятеж против жирондистов, полагая что якобинцы во главе с Робеспьером его поддержат: союзники как ни как, одно дело делают и все такое, но… Короче, обломчик вышел. Задавили мятеж тот жирондисты, задавили.

И только эти бравые сыны Жиронды (и не только) собрались праздновать победу в нелегком деле борьбы с мятежниками, шампусик по бокалам уже разлили, тосты заготовили, как случилась большая неприятность: восстание в Вандее. Генерал Демурь им тоже изменил. Бедняги аж шампанским дружно подавились.

- Ну, ты и сволочь! – возопили бравые сыны Жиронды. – Мы ж тебе все простили: и службу королю, и шашни с Мирабо, и даже сквозь пальцы смотрели, как ты, паскуда такая, заигрывал с супостатом! Какого хрена ты нас предал?

- Ну, пардонте, ребзя, - пожал плечами генерал и министр, - но вот как-то конституционная монархия мне все же ближе. Король один, все рожи в парламенте знакомые, а что у вас творится?

- А что? Нормально ж отдыхали!

- Да у вас тут то белые правят, то красные, то король, то какие-то бешеные, собаки их, что ли, покусали? А, ну, как и меня покусают? Бешенство, знаете ли, весьма заразно, а у нас медицина в зачаточном состоянии, а в ДМС нет ни стоматолога, ни психолога, ни фитнес-тренера, а болезни вы все вообще лягушками дохлыми лечите, или мышьяком с цианидом. Так что идите к черту, месье! К черту дружными рядами, я нынче монархист!

- А я вас ведь предупреждал! – не удержался Робеспьер. Все лишь зубами заскрипели. – На стоматолога не могли что ль раскошелиться?

И господа депутаты малость пригорюнились: Лафайет и Демурье слиняли, короля зимой казнили, а вместе с песцом на границах государства Французского стоят злобные интервенты с саблями и пистолетами наперевес. И всем этим господам плевать на демократию, республику, равенство, братство и прочую древнегреческую ерунду.

И список претензий у них огромный. Жирондисты нервно хихикали, отползая в сторонку, Робеспьер по своей традиции ждал развязки, чтоб всем все пояснить и объяснить, во имя чего ж они действовали, и тут Дантона внезапно посетила гениальная мысль о восстановлении Чрезвычайного трибунала для борьбы с контрреволюцией. Только на сей раз решили обозвать его Революционным трибуналом. Идея всем понравилась ибо пытать и казнить в том правительстве любили. Подвоха никто не почуял. Тогда Дантон решил еще мальца повеселить коллег и стал самым влиятельным членом Комитета общественного спасения, образованного в апреле 1793 г. И тут-то наш герой вспомнил, что Дантон тоже якобинец! А раз он самый влиятельный член ГКЧП… Комитета общественного спасения, значит, пора бить жирондистов!

Ох, и припомнил же он им! И связи с королем и королевой, и травлю патриотов, и попытку отмазать короля от суда, и дружбу с нынешними мятежниками, и то, что мама ему в детстве лошадку деревянную не купила! Ну, так, до кучи. Жирондисты отбивались как могли. Но что они могли сделать против всесильного на тот момент Дантона и любимца санкюлотов Робеспьера? Да ничего! Вот и решили отыграться на Марате. Тот слегка офигел от подобного расклада, особенно когда получил повестку в суд.

- Товарищи, а при чем тут я? – спросил он, вылезая из ванной. – Я тут вообще помыться просто заходил!

- А вот! – глубокомысленно ответили ему. – Не вздумай опять в свое подполье слинять, мы за тобой наблюдаем.

- Show must goon, блин! – изрек Друг народа и устроил форменное шоу на заседании суда. Жирондисты поняли, что это не их день. И неделя тоже неудачная какая-то вышла. Да и весь 1793 г. не их. Однозначно не их.

- Еще 10000 ведер воды, синьор, - и золотой ключик у нас в кармане! – потер довольно руки Робеспьер. – Эй, последователи Шарикова, давайте объединим усилия и уничтожим этих пособников буржуев – жирондистов, - предложил он наивным Бешеным. Те, конечно, согласились.

Народ Парижа да и всей Франции уже порядком подустал от смены власти в их любимой стране, а попкорн еще не изобрели, поэтому, увидев, союз своих главных защитников, они решили, что теперь уж точно будет смена власти в последний раз, и охотно принялись готовить очередное восстание. Марату шоу тоже понравилось. Он решил продолжить гастроли, от чего стал принимать весьма активное участие в подготовке восстания. Робеспьер долго колебался, выходить ли ему открыто на сцену, но все же решился… Стал идейным вдохновителем очередной революции…

02.06.1793 г. жирондисты были отстранены от власти, и наш маленький адвокат из Арраса заявил:

- Всем спасибо, все свободны!

Союз якобинцев и Бешеных распался. Марата 13.07.1793 г. в ванной убивает Шарлотта Конде (правда, Робеспьер тут был вроде бы ни при чем, но как удачно совпало). Ну, а Дантон… Дантон слишком яркая, заметная фигура, в нем честолюбивый маленький адвокат чувствует конкурента и уже ему не доверяет. Дантона исключают из Комитета общественного спасения! Членов Комитета переизбирают и ими становятся близкие политические соратники Максимилиана: Кутон и Сен-Жюст…

И вот она, власть!

Робеспьер добился почти всего, чего он так хотел, так жаждал! Вся власть в стране оказывается сосредоточена в руках представителей клуба Якобинцев. И тут мы вспоминаем одно словосочетание, что нам отныне нельзя забывать: якобинская диктатура. Комитет общественного спасения, куда с 27.07.1793 г. входит Робеспьер, превращен во временное правительство. На неоепределнный срок было отложено вступление в силу новой Конституции. Ну, и вишенка на торте: Марию Антуанетту отправили на суд, имущество эмигрантов конфисковали, а Конституция не может действовать в мирное время. Вот так вот. Логика? Даже не ночевала поблизости!

И вот сидит наш новоявленный тиран и деспот на троне рукотворном своем, довольно ручки потирает, уже и подушечку помягче себе под попку подложил, и скамеечку для ног поставил, готовится, значится, к своему долгому и славному правлению. Но тут до его нежных ушей доносится откуда-то с подножья трона речь ужасная и мерзопакостная. Мало того, что это само по себе неприлично кайф честным тиранам обламывать, так в речи сей еще и критика действиям Робеспьера слышится. А автором сей речи гнусной является предводитель бешеных Жак Ру.

- Вот собака бешеная! – возмущается Максимилиан наш Робеспьер. – Весь праздник мне испортил. Товарищи, товарищи! – начинает вещать он с броневика… А, нет, с броневика веком позже его фанат и поклонник вещать будет, поэтому сейчас наш адвокат с трона или с трибуны к парижанам обращается. – Вот эти вот смутьяны не зря же бешеными зовутся! Собака ж их всех перекусала, я сам лично видел! Будете их слушать, а тем паче общаться, так и вас они тоже покусают. За жопы! Они ж выступают против самого святого, что есть у любого истинного революционера: против Якобинского террора! А без террора мы ж врагов народа и сторонников короля не выявим! А с покусанными жопами и подавно: ветеринары-то все за границу сбежали. А коли не сможем мы сопротивляться, то вернутся изгнанные нами угнетатели и всем припомнят ложки серебряные спертые и фарфор побитый. Неужто вы этого хотите?!

Кстати, все совпадения речей и поведения с нынешними временами случайны. У европейцев просто стиль жизни такой: жить в страхе. Чего бояться – не важно, главное – бояться.

Так вот, Жак Ру немного офигел от такого перфоманса: во-первых, он за жопу никого не кусал, а во-вторых, ему другой расклад обещали. Они ж все еще в мае были за демократию и Конституцию, при чем тут террор и чьи-то жопы?! А ветеринары и спертые ложки?!!

- Товарищи! Товарищи, мы за вступление в силу Конституции! – жалобно оправдывался глава бешеных. – И вообще: свобода, равенство, братство!

- Прости, чувак, но больно ложки отдавать неохота, - отвечали Жаку Ру санкюлоты, спешно переходя в лагерь Робеспьера. – Мы нынче за усиление революционного террора. У богачей, сам понимаешь, еще много серебряной посуды по закромам спрятано, да и кто тебя знает, может, и вправду ты за жопы кусаешь… Ветеринаров нет, справку о вакцинации от бешенства ты предоставить не можешь… Ну, его на фиг!

Тем временем Максимилиан в ускоренном темпе вручал повестки в суд всем предводителям бешеных, приговаривая:

- Вас тут в непочтении к народу и Конституции обвиняют, свидетели вашего злодеяния есть. Извольте прибыть в трибунал!

- Позвольте, но мы ж народ-то и защищаем, и его сам-то и представляем! Мы все сами, в отличие от вас, из народа! – пытались сопротивляться подозреваемые.

- Так вот сейчас во всем и разберемся, - заверял их Робеспьер.

Значительная часть обвинений была откровенной фальсификацией, но… машина якобинского террора уже была запущена, поэтому никто не слушал бешеных. Жак Ру предпочел покончитьс собой в тюрьме, не дожидаясь приговора суда и палача. Некоторые его соратники поступили также, некоторые решили пискнуть. Встретились они все уже в загробном мире.

Вот уже и бешеные были устранены с политической арены, но их идеи оказались близки левому крылу якобинцев и пришлись по душе его главе Пьеру Гаспару Шомету, который сумел воспользоваться сентябрьскими волнениями рабочих из предместья Сент-Антуан, легализовать их, а потом явиться в Конвент с требованием об усилении революционного террора. Бедняга Робеспьер чуть лягушачьей лапкой, которую жевал, не подавился.

- Да ты издеваешься? Да сколько можно-то?! – возмутился он. – Я вас давлю, давлю, а вы как кошки товарища Шарикова все новые и новые откуда-то лезите и лезите!

- Так ведь в твоем же духе работаем! Как ты, дорогой друг, нам с трибуны вещал!

- Террора, говоришь, настоящего хотите? – зловеще сощурился Максимилиан. – Ну, будет вам террор! Сейчас вот только Хаймарсов в штатах прикуплю, и будет вам народный террор во имя демократии!

Хаймарсов, конечно же, купить у героя нашего повествования не получилось: их еще не изобрели. Но во имя республики и революции наш великий законник (по мнению А.П. Левандовского и компартии СССР) судопроизводство упростил. И ускорил заодно. Чтоб два раза не вставать. Издали декрет «о подозрительных». Согласно этому декрету отныне аресту подлежали все, кто «…своим поведением или своими речами, или сочинениями проявившие себя как сторонники тирании». Это, если что, я тут А.П. Левандовского цитирую, чтоб не быть голословным. Кстати, «тирания» - это якобинцы не о себе, это они о короле и институте королевской власти. Ага. Какие же они сами тираны? Окститесь, батенька! Они всего лишь мирные террористы! Понимать разницу-то надо.

Тем временем осенью-зимою 1793 г. начались чистки уже в самом Якобинском клубе. Вылететь оттуда означало встать на путь, ведущий к гильотине. Как ни странно, тут Робеспьер показал свою хорошую сторону: он не только пытался не дать расколоться якобинцам, он защищал своих былых соратников и друга Камиля Демулена, который откровенно его предает. Что Дантон, что Демулен в то время начинают вести себя крайне неосмотрительно, давая десятки поводов для обвинений. Робеспьер продолжает их защищать.

Демулена начинает злить защита былого друга; он совершает немыслимую глупость: начинает публиковать газету «Старый Кордельер», со страниц которой он попытался нанести удар не только по трибуналу революции, но и по самому Робеспьеру. Возможно, Камиль сам решил занять место единоличного лидера, возможно, он был кардинально не согласен с политикой террора, возможно, его подкупили, но время он выбрал крайне неудачное. Власть якобинцев и Робеспьера была практически неоспорима. Он мог спокойно печатать умеренные гадости про трибунал и революцию, но ему не следовало идти против былого друга. Хотя б из чувства самосохранения… Этого Робеспьер уже не простил Демулену.

Преданный единственным другом, соратниками Максимилиан окончательно встает на путь тирании. Он провозглашает террор благодетелью. И начинаются новые аресты, на сей раз даже без оглашения их причин.

Весной 1794 г. проходят многочисленные процессы над бывшими якобинцами из числа левых. Уже занесен меч над головами «снисходительных», как давеча стали называть последователей Дантона, над самим Дантоном, над Демуленом.

30.03.1794 г., ночью, - не правда ли, знакомая ситуация? - были арестованы Дантон и Демулен. Уже 05.04.1794 г. состоялась их казнь. 13.04.1794 г. был гильотинирован Шомет.

Тут в оценке действий Робеспьера сходятся не только его защитники, но и историки, полагающие его чуть ли не маньяком. А.П. Левандовский пишет: «Как бы то ни было, в данном случае Неподкупный вместе со своими коллегами посылал на смерть одного из самых верных сынов революции. Обвинения, предъявленные Шомету, были смехотворны». А вот слова Н.И. Басовской: «Робеспьер шаг за шагом убирал конкурентов, демонстрируя умение маневрировать, потрясающую политическую гибкость».

В любом случае, теперь цель была достигнута: Робеспьер был на вершине. Вся власть отныне сосредоточена в его руках. У него теперь нет конкурентов. У него нет друзей. У него нет соперников. Он всех убрал и даже жен их отправил на казнь. Чисто на всякий случай. Отныне вся Франция принадлежит Маленькому адвокату из Арраса, ступившему на путь, ведущий к окончательному превращению в чудовище, в монстра, в тирана. Народ трепещет, а члены правительства не смеют даже подумать что-то против него.

Франция тонет в крови, а «святая гильотина» работает без передышек, перекуров и перерывов на обед. Наш маленький герой достиг своей цели, своей мечты, он совершил невозможное и пребывает в эйфории. Чего ж еще можно желать?