Фотографии

Вера Николаевна развелась в среду. В четверг приступила к ликвидации последствий — методично, как человек, у которого домашний бюджет всегда сходился до копейки.

Из нижнего ящика комода был извлечён альбом в кожаной обложке — подарок свекрови к первой годовщине, тиснение «Наши воспоминания», ударение свекровь ставила на «а». Двести восемнадцать фотографий формата десять на пятнадцать: пляж в Анапе, новый год двадцать первого, дача его родителей, совместные поездки, и — на самом дне стопки — один снимок, где они оба смеются, и Вера Николаевна совершенно не помнила, над чем. Это её задержало ровно на три секунды. Потом она отложила фотографию обратно.

Просто выбросить было бы несолидно. Вера Николаевна специально купила ароматическую свечу — с запахом сандала, в широком стакане, — поставила её на тарелочку, зажгла. Потом посмотрела на свечу, на фотографии, на газовую конфорку и решила, что конфорка надёжнее. Свечу задула. Конфорку включила.

Первые штук двадцать горели неплохо. Потом выяснилось, что современная фотобумага — это не просто бумага, это инженерное решение. Она скручивалась, чернела по краям, испускала сизый синтетический дым и категорически отказывалась исчезать. Приходилось придерживать пинцетом, отскакивать от искр и следить, чтобы огонь не добрался до бумажных полотенец. Вера Николаевна открыла форточку.

На запах явилась Тамара Григорьевна — в халате, с выражением человека, который подозревает пожар, но рассчитывает на что-то поинтереснее.

— Жжёте чего?

— Мусор.

— А-а, — сказала Тамара Григорьевна и осталась ещё на сорок минут. На всякий случай.

Когда соседка ушла, Вера Николаевна подвела итог: нормально сгорело от силы семьдесят. Остальные выжили с разной степенью самодовольства. Хуже всего обстояло дело с новогодним снимком: Игорь смотрел с него с лёгкой усмешкой, целый и невредимый, как будто заранее знал, чем это всё закончится для неё.

А в самом низу лежала та фотография, с непонятным смехом.

Вера Николаевна собрала всё, что не догорело, отнесла в ванную и спустила в унитаз. Вода ушла. Потом ещё раз. Вера Николаевна заварила чай, позвонила подруге и была выслушана с должным сочувствием.

На следующий день квартира функционировала нормально. На второй — тоже. На третий унитаз задумался.

К концу недели жилище перешло на режим осторожного пользования. Сосед Петро Семёнович с пятого этажа начал заходить чаще — исключительно, разумеется, из вежливости. Вера Николаевна терпела до пятницы, потом набрала диспетчерскую.

— Что слили? — спросил диспетчер.

— Бумагу, — сказала Вера Николаевна.

— Бумага в канализацию не предназначена, — сообщил диспетчер тоном человека, которому это говорят двадцать раз на дню и который давно прекратил тому удивляться. — Мастер в субботу.

Геннадий Иванович пришёл ровно в половине двенадцатого.

Невысокий, в синем комбинезоне, аккуратный. Чемоданчик поставил у порога ванной, не заходя, оглядел ситуацию — как доктор, которому достаточно одного взгляда, чтобы сказать себе то, что вслух говорить не обязательно. Вера Николаевна предложила чай. Геннадий Иванович покачал головой, разложил инструмент и взялся за дело.

Работал спокойно и без лишних слов — с той особой профессиональной тишиной, в которой угадывается человек, повидавший в чужих квартирах достаточно, чтобы ничему особо не удивляться.

Вера Николаевна ушла на кухню и сделала вид, что читает книгу. Книга лежала вверх ногами. Она её не перевернула.

Через двадцать минут Геннадий Иванович появился в дверях кухни. В руке — свёрток из газеты.

— Готово. Вот это ваше.

Вера Николаевна развернула газету.

Там лежали фотографии. Мокрые, с чёрными краями — но вполне читаемые. Пляж. Новый год. Игорь с неповреждённым углом рта. И снизу — та, с непонятным смехом. Сохранилась лучше всех.

— Это... — начала Вера Николаевна.

— Я понял, — сказал Геннадий Иванович, закрывая чемоданчик. — Дело ваше. Только на будущее: мусорный пакет. Труба — она против лирики.

Он взял деньги, сказал «всего хорошего» и закрыл за собой дверь с той же аккуратной тихостью, с которой, по всей видимости, делал всё остальное в жизни.

Вера Николаевна постояла над стопкой.

Потом встала, прошла в коридор, достала чёрный пакет и сложила туда всё — без огня, без чая, без свечи и без Тамары Григорьевны. И ту фотографию с непонятным смехом — тоже. Просто потому, что если ты не помнишь, из-за чего смеялась, это, скорее всего, было не так уж важно.

На кухне стоял стакан с нетронутой свечой из сандала. Вера Николаевна её зажгла — уже просто так, потому что пахло хорошо и дома было тихо.

Оказалось, что она покупала свечу не для ритуала.