Размышления о Пасхе

Пасха в моей жизни была всегда. Как небо, солнце и луна. Она стала частью моей жизни, еще до того, как пришло осознание и понимание сути этого Праздника. 

В нашей семье не говорили о дореволюционных временах, как я сейчас понимаю, сама комната в деревянном доме в центре города в двадцати минутах ходьбы от Кремля, наискосок от «домика Каширина» должна была говорить громче всяких слов. «Старая квартира»-двадцатишестиметровая  бывшая «зала» с облицованной плиткой печью.

В субботу пекли куличи. Да, в субботу, не так положено, а в субботу, потмоу что в другои дни работали, потому что подсказать было некому, потому что об Этом тоже не говорили. Доставали «книгу о вкусной и здоровой пище», вымешивали тесто. Тесто стояло в кадушке, поднималось, потом под рукой хозяйки опадало, чтобы снова подняться, выглядывая из-под полотнца как любопытный ребенок. Я украдкой тыкала пальчиком в краешек-тесто было теплым и живым. У нас в доме куличи пекли все. 

Осколки купеческого, мещанского Нижнего в городе с жестким названием «Горький». Дома, где старинная дубовая мебель соседствовала с чучелами мишек с посеребреными подносиками в руках, тяжелыми плюшевыми шторами и вычурными вазочками, золотыми чашечками кузнецовского фарфора  и фужерами цветного стекла.

У нас был воздух, простор, легкие стеллажи, легкие модные кресла и «всемирка» на полках.  Но запах куличей был один всех-  ваниль, прогретое масло, сладкий и ничем не передаваемый запах пекущейся сдобы.

Потом куличи отдыхали на одеяле и мы красили яйца луковой шелухой.

Утром ехали к бабушкам. Сперва к бабе Нине. Баба Нина верила истово и …тихо. Уже тяжело больной она благословила маму и папу образком Николая Чудотворца- старинный, эмалевый он до сих пор стоит у мамы на полке.  А сама баба Нина молилась перед иконой Иверской, да  всегда носила на себе образок Серафима Саровского. От нее нам осталась семейная Библия 1825 года с оторванной верхней обложкой… мы никогда не говорили, зачем это сделали…  о некоторых вещах не стоит говорить.

Мы ехали на трамваях, самыми старинными маршрутами Нижнего, и, помню, я всегда получала крашеные яички от одетых   в темное и платки бабушке.

-Бери,-  поощрительно улыбалась мама.

Не  знаю отчего, яички давали мне. Наверное, они чувствовали запах куличей, или понимали отчего у молодой красивой женщины с собой нынче накрытая полотенцем корзинка.

От бабы Нины уходили скоро. Мама ждала с трепетом, когда разрезался кулич-  вышло ли? Вышло. Тесто солнечно-желтое, лежит завитками, между завитками как в перинах  - блестящие глазки изюма. 

Менялись яйцами, уходили. Думаю, уходили скоро от того, чтобы не мешать ее празднику, с теми кто приходил к ней. Я не знала этих людей. От них  я знала только про лото с бочонками…  Старушки в темных платках, похожие на тех, что дарили яйца в трамвае. Об этом тоже не принято было говорить...

У бабы Сони о Празднике речи почти не вели. Дедушка верил в науку и просвещение. По-крайней мере, я так думала, до тех пор пока не узнала, что после смерти его мамы, моей прабабушки он все дни перед похоронами читал над ней Псалтырь. 

Мы обменивались крашеными яйцами с бабушкой и  дедушкой, ели куличи, пасху и холодец, дедушка с папой играли в шахматы, я-  в куклы. 

Возвращались к вечеру, теми же трамваями, шли по тихим городским улицами, напитанными запахами реки и оттаявшей земли, проходили во двор мимо каретных сараев, поднимались на деревянное с перилами крыльцо и еще долго сидели на лавочке, глядя в медленно темнеющее небо.