Воспоминание о работе... в реанимации... о май гад!

Апрель. Такой же как нынче, апрель 2001 года. Неужели уже двадцать пять лет прошло… не верится даже… «двадцать пять лет спустя».

Его привезли в полтретьего, уже в коме, с давлением, менингеальными и широкими зрачками, с горметоническими судорогами и крупным тремором. Сорок пять лет. «Офицер» - это имя. Цыган. Они ввалились в приемное отделение целой толпой – сразу человек двадцать. Загалдели, зашумели, заговорили наперебой, скоро, раздраженно и громко.

- Пожалуйста, подождите в холле.

Холл – за дверь приемника. Они выходят.

Я поднимаю больного в реанимацию, докладываю начальнику-острое субархноидально-паренхиматозное кровоизлияние, прорыв в желудочки, центральная дислокация, кома -2. Имя. Возраст. 

Начальник кривится, я выхожу в ординаторскую.

Наши мужчины собираются домой

- Ну, ты держись, Анастасия,-  первый.

- Удачи тебе, - второй.

Третий снисходит до объяснений.   

- По их обычаю, чем значимей, тем больше людей должны проститься. Прошлый раз у нас тут три дня табор на лужайке жил, уж и ОМОНом их гоняли, и винтили, а они все равно тут торчали-  целую демонстрацию устроили, тетки их тоже были, орали… В, общем, удачи тебе!

Начальник свинтил по тихой. А ведь обычно до шести болтается, следит, чтобы доктора дежурные лишний раз чаю не попили… была у него мысль вообще заставить докторов в ПИТе сидеть, да ни в одной реанимации так не принято. 

Я спускаюсь вниз. Мне нужно сообщить родственникам. И, я уже готова услышать их ответ. А еще я понимаю, что люди могут простить многое, но никогда не простят то, если их близкого не дадут проводить как положено. Даже так-  не то, чтобы не простят. Это причинит им боль. А я здесь для того, чтобы боли и страданий в мире было меньше. Я знаю, что я услышу и я знаю, что я им скажу.

Их два десятка-  возбужденных, раздраженных мужчин, громко перговаривающихся на своем языке. Я жду. Я жду, пока они заметят, что я жду… 

Голоса смолкают, главный задает вопросы. Я отвечаю: «Двенадцать часов, может чуть больше… Нет, это абсолютно точно. Нет. Не сейчас. Придете к двадцати часам. Сядете здесь. Да в холле, где мы сейчас стоим. Да, вы все проститесь. Я даю слово.»

… Эта улица… На ней стоял наш старый деревянный дом. На том месте, где сейчас стоит корпус больницы.  На этой улице не будет беспорядков, ОМОНа и чужого отчаяния из-за невозможности проститься  с близким человеком как должно.

Дела делаются споро и быстро. Слава Богу, со мной сегодня Жанна. Жанне не нужно отдавать распоряжения, Жанне не нужно писать инструкции, Жанна понимает меня с полувзгляда.

Ночные сестры приходят к четырем. Я объясняю ситуацию. Им это не нравится. Мне тоже не нравится, девочки, есть предложения? Нет предложений. Прекрасно. Работаем.  И только вздохнуть - то ли дело – мои реанимационные сестрички…ничего объяснять не нужно.

В двадцать часов -  в холле толпа мужчин. Их уже три десятка, а не два. Откуда-то, видно, еще приехали…

- Не шуметь, в отделение самим не ходить, я буду приводить и уводить-  по три человека, по пятнадцать минут.  Те кто попрощались -  тихо выходим и отправляемся домой. В шесть утра здесь должно быть пусто… ладно, в полседьмого. Поднимаю руку, предваряя вопрос-  пока сотрудники на работу не пришли. И, да, разувайтесь, как в отделение зашли… пожалуйста.

У постели умирающего -  жена.

…Проверить -  давление, пульс, рефлексы, сатурация… магнезия -  десять на двести…

…Спуститься…подняться… 

…Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится…

Пройти по реанимации, проверить остальных…

….Речет Господеви: Заступник мой еси и Прибежище мое, Бог мой, и уповаю на Него…

…Спуститься… подняться…

…Гипертермия… пузыри со льдом… сукцинат…рингер…

Жанночка движется как танцует… как белый ангел скользит между койками на ходу меня, поправляя, измеряя, будто играючи… и только мы с ней знаем, что стоит эта незаметная легкость движений…

…Спуститься… подняться…

… Плещма Своима осенит тя, и под криле Его надеешися: оружием обыдет тя истина Его…

…Заглянуть в приемник… инсульт… да… лакунарный, кажется, монопарез… афазия… родственники в слезах… только ждать, да сейчас поднимем в отделение… девчонки позевывая стелят крвовать, заряжают капельницу, измеряют давление-  стошестьдесят на девяносто…

- Магнезию медленно и цитофлавин…

…Подняться… спуститься…

…Дыхание Куссмауля, гипертензия, брадикардия… маннит, двести, клонидин-  один на сто…

…Три часа ночи… капельница откапалась, рука заработала, речь восстановилась… она сидит и гладит мамину руку, ту, в которую ставили капельницу… ложитесь… вам надо поспать… обеим… девочки помогают притащить кушетку из коридора… она ложиться рядом с мамой и кладет на нее руку… ничего скоро они обе заснут… на кровати с провисшем матрасом… на жесткой койке без подушки…  провалятся в сон, глбокий, без сновидений, исцеляющий, потому что у них все будет хорошо…и, конечно, они не запомнят, как меня зовут…

… Спуститься… подняться…

…Человек, яко  травая, яко цвет сельный, так и отцветет..

- Девяносто на шестьдесят… 

…Дыхание машинное, атония, арефлексия… дофамин, десять  на двести пятьдесят на два…

…Спуститься… подняться… сесть за дневники…

…Милость же Господа от века и до века на боящихся его…

 - Дофамин на четыре…

Что, уже шесть? В холле больницы никого… в смысле, только тот,  с которым я говорила, с ним еще двое. Охранник делает вид, что ничего не видел. Правильно. Все тихо, спокойно, без проишествий. Что тут видеть-то?

Мы поднимаемся. Жанна готовит дексаметазон, адреналин. Слава Богу, он начинает дышать тихо. Она кивает на пятна на руках – да уже все… скоро…

Я поясняю: «Отходит».

- Шесть  восемнадцать…

Жена припадает к умершему и начинает причитать, тихо,  повторяет его имя и все те слова, которые говорят в таких случая. 

Мы с Жанной оставляем их прощаться. Обход реанимации-  еще  семь человек -  давление, пульс, сатурация, сознание, очаговая симптоматика… 

Потом я иду писать дневники и зову родных в ординаторскую.

Образец заявления.  Я  не задаю глупых вопросов. Вскрывать они не дадут все равно. Молодой, досуточная, плевать. Это уже не моя забота… Жена, то есть вдова растерянно крутит ручку.

- Она не умеет писать.

«Тот» говорит в первый раз за последние двенадцать часов.

- Тогда – вы. Мне хочется, чтобы все было сделано до того, как придут дневные врачи.

Он пишет. Потом я рисую ее фамилию печатными буквами.

- Просто перерисуйте, как картинку. Она неклюже копирует. Дата.

Я отчитываюсь на утренней конференции.

Обычно доклад не слушают-шуршат, шепчутся, делятся новостями-а тут ждут. У некоторых -  жадное любопытство во взгляде,  у кого-то сочувствие, но мне уже все равно… все равно на то, что и кто сейчас думает. Я все сделала правильно. Ни хорошо, ни дурно. Просто правильно. Так как я решила.

Кто-то все-таки не выдерживает.

- А как цыгане-то? Легкий шум в зале.

- Какие цыгане? А , тот больной и его родственники? Ушли. Я им все объяснила и они ушли… Вопросов больше нет.

Я иду в кабинет Главного и кладу на стол заявление.

- Досуточная, сорок пять лет?

- Да.

Он подписывает не глядя. Главное, что все прошло тихо. И все будет тихо.

В ординаторской я повторяю то, что сказала на общей конференции. Они пожелали мне удачи, что ж, их пожелание сбылось.

А потом я выхожу на главную площадь города и иду  на Откос. Я смотрю место, где Ока сливается с Волгой, на заволжские дали, на разлив реки… и чувствую, что снова могу видеть, слышать и дышать…

… Благословите Господа вся дела Его, на всяком месте владычества Его, благослови, душе моя, Господа…