Литарина

она взглянула на старый альбом, выпавший из прикроватной тумбочки во время борьбы. Он раскрылся на странице с программкой выпускного спектакля. «Театр-студия имени Вахтангова. А. П. Чехов — Чайка», и чуть ниже: «Нина Заречная — Ольга Литарина». Она взяла программку в руки, и внезапно комната с разбитым окном, синяки на шее, страх — всё отступило, словно занавес опустился на сцену настоящего и поднялся над сценой прошлого.

Полтора года назад. Весна пятьдесят третьего. Умер Сталин, страна замерла в оцепенении между трауром и неизвестностью, но в коридорах театра-студии царила суета выпускных экзаменов. Ольга стояла перед зеркалом в гримёрной, завершая последние штрихи. Волосы, собранные в простую причёску девушки из провинции, белое платье с кружевным воротничком, бледное лицо без яркого грима — Нина Заречная в начале пьесы, ещё не знающая, что ждёт её впереди.

— Литарина, через пять минут! — заглянула в дверь ассистентка режиссёра, полная женщина в строгом костюме с брошью-камеей. — Профессор Елдашкин уже в зале, и, говорят, Кривошеин тоже пришёл.

Сердце замерло на мгновение. Константин Кириллович Кривошеин — имя, которое произносили с придыханием даже педагоги. Драматург, член редколлегии журнала «Театр», человек, который одним словом мог определить судьбу выпускника. По коридорам ходили шёпотом передаваемые истории о том, как один его звонок превращал вчерашнего студента в актёра Малого театра, а молчание оборачивалось ссылкой в провинцию, в какой-нибудь Тамбов или Вологду, где можно было похоронить любой талант.

— Ольга, дыши, — сказала Вера Степановна, преподавательница по сценической речи, поймав испуганный взгляд. — Просто играй так, как репетировали. Забудь, что они там.

Но забыть было невозможно. Она чувствовала, как подрагивают пальцы, когда в последний раз поправляла воротничок. В коридоре кто-то играл на расстроенном пианино мелодию из первого акта — печальную, предвещающую драму. Где-то в глубине здания стучали молотком, заканчивая декорации.

— Ты готова? — подошла артистка, игравшая Машу, уже в тёмном платье и со скучающим выражением лица своей героини. — Не трясись так. Это же Чехов, а не приговор.

Ольга кивнула, не в силах произнести ни слова. Спектакль «Чайка» был её личной кульминацией. Ей досталась роль Нины Заречной — та самая, о которой она мечтала с самого начала. Монолог о мировой душе, о людях, львах, орлах и куропатках она репетировала до хрипоты, до слёз, до полного изнеможения. И теперь от того, как весь курс сыграет этот спектакль, а особенно она — свою роль, зависела вся её будущая жизнь.

Звонок прозвенел трижды — предупреждение для зрителей. Гул в маленьком зале постепенно стих. Ольга встала за кулисами, закрыла глаза и сделала глубокий вдох, как учил профессор Елдашкин: «Вдохните роль, выдохните себя».

Когда она вышла на сцену в первом акте, всё исчезло — и страх, и зал, и экзаменационная комиссия. Осталась только Нина, её надежды, её мечты, её трагедия. Костю исполнял Миша Ковров. В затемнениях между актами Ольга ощущала напряжение комиссии, слышала скрип кресел в зале, где решалась её судьба. Реквизиторы двигались бесшумно, меняя декорации. И когда настал момент монолога о мировой душе, слова, отточенные на бесконечных репетициях, вдруг зазвучали иначе — не заученно, а словно рождались впервые: