Адмирал Шишков и его "чугунный устав" русской цензуры

Ну что, дорогие читатели. Сейчас я начну вам рассказывать всякое со страшной силой. И начнём мы с разговоре о цензуре, потому что в последнее время в этих наших интернетах о ней прямо много речей.  И вот вспомнилось мне о самом строгом Уставе цензуры для русской литературы – «чугунном уставе». А потом я полезла копать… и теперь готова рассказать историю, в которой связаны воедино адмирал-лингвист, Пушкин, хорошилище в мокроступах, князь Голицын и ещё всякое многое. Погнали! 

Помните, у Пушкина в «Евгении Онегине»:

Всё тихо, просто было в ней, 

Она казалась верный снимок 

Du comme il faut… 

(Шишков, прости: Не знаю, как перевести.)

Кто такой Шишков и при чём он тут? А это у нас Александр Семёнович Шишков, судьба которого была знаменательной. Сам он был из небогатого, но древнего рода, пошёл служить во флот, был гардемарином, мичманом и изрядно помотался по свету. Вследствие чего приобрёл ненависть к французам — когда увидел, как просвещённые французы изуродовали греческие храмы, нетронутые даже турками. Для воспитанного в духе православной старины Шишкова это стало потрясением и где-то так сильно затаилось в подсознании до поры до времени.

При этом он вполне свободно переводил французские книги по мореходству и сам писал всевозможные труды. Шишков участвовал в русско-шведской войне при Екатерине II, а при Павле I дослужился до контр-адмирала, потом был пожалован вице-адмиралом. А потом его приняли в Научную Академию за труды, написанные по истории мореходства. И он как-то попал в опалу (просто был удалён от двора, не выслан), в которой незамедлительно ударился в филологию. Что неудивительно. Филология начала 19 века была настолько мало развита, что об неё ударялись кто попало…

А потом пришёл Александр I, и оказалось, что он прислушивается к более прогрессивным адмиралам, например, к Чичагову, которого Шишков сильно недолюбливал. С досады наш герой отошёл от дел и ударился в филологию окончательно, начал переводить «Слово о полку Игореве» и одарять науку своими лингвистическими трудами.

А ещё ему очень хотелось влиять на писателей — академию, что ли, новую для них замутить. С академией не вышло, а вот общество «Беседа русского слова» очень даже удалось организовать. Во главе стояли тогда ещё не такой уж престарелый Шишков (ему было 55) и довольно-таки престарелый Державин, которому вскоре придётся заметить Пушкина и, в гроб сходя, благословить.

В том же обществе состоял известный графоман граф Хвостов. Общество отличала лютая нелюбовь к иностранному и такая же лютая любовь ко всему светлому, патриотичному, национально-русскому. И, в общем, идеи насчёт национального образования или науки высказывались не такие уж плохие. Вот только они постепенно доходили до крайности. Например, архаисты противились реформе языка Карамзина и его сторонников. Ужасали их, например, употребление слов «вкус, дышать, пахнуть» в переносном значении. Или такие семантические кальки с французского, как развитие, утонченный, сосредоточить, трогательно, занимательно. И с одной стороны, их можно понять, ибо засилье галлицизмов в речи царило невероятное. Но с другой стороны — кое-где они уж совсем выходили на нездоровую дорожку галлофобии.

Нужно сказать, что к обществу примыкали такие умеренные личности, как Крылов и Гнедич, и на их идеи ориентировался уже Грибоедов… Да и просуществовало общество недолго — 5 лет, до смерти Державина. Но таки интересный тон уже задало. И юный Пушкин в свои 16 уже катал такого типа эпиграмму об архаиках из общества:

Угрюмых тройка есть певцов —

Шихматов, Шаховской, Шишков,

Уму есть тройка супостатов —

Шишков наш, Шаховской, Шихматов,

Но кто глупей из тройки злой? —

Вопрос, конечно, непростой.

А почему Пушкин злился? Да потому что он-то относился к «карамзинистам», которые нормально принимали в языке необходимые заимствования. В то время, как архаики считали, что заимствования в языке недопустимы и полагали, что их нужно заменять как минимум кальками, созданными по тому же образцу, но из славянских корней.

Тут у нас и эгоист — себялюб, и фортепиано — тихогром, и бильярд — шарокат…

И отсюда же появилась та самая едкая пародийная фраза: «Хорошилище в мокроступах грядёт из ристалища на позорище» — это карамзинисты пытались вообразить, как будет выглядеть русский язык в интерпретации архаиков.

Но эта схватка — повод для отдельного интересного рассказа. Давайте пока про Шишкова.

Бурный период деятельности для Шишкова наступил во время 1812 г. Александр I не то что симпатизировал Шишкову, но решил, что немного галлофобии как раз сейчас не повредит, поставил Шишкова государственным секретарём — и тот написал множество приказов и воззваний, в библейско-пророческом духе. Тексты произвели сильнейшее впечатление.

Дальше — выше. В Государственный совет, где Шишков показал себя заядлым консерватором. Защищал крепостное право и при поддержке таких замечательных личностей как Аракчеев боролся с князем Голицыным, министром народного просвещения.

Нужно сказать, что Голицын как министр сам по себе олицетворял торжество реакции. При нём профессоров увольняли за недостаточную набожность, а самого князя, судя по свидетельствам современников, периодически сильно плющило и таращило на теме даже не религии, а вполне себе мистицизма:

«Этого „младенца“ в деле веры постоянно морочили разные ханжи и изуверы; он искал „излияния Св. Духа“ и откровений, вечно гонялся за пророками и пророчицами, за знамениями и чудесами: то „слушал пророческое слово“ у хлыстовки Татариновой, то жаждал возложения руки нового Златоуста — Фотия, то исцелял бесноватых, то удостаивался в мистическом экстазе испытать подобие страданий Спасителя от игл тернового листа».

В образовании и литературе Голицын насаждал клерикализм, а цензура при нём была зело сурова. И знаете, почему с ним боролись Шишков и Аракчеев? За то, что он делал это недостаточно усердно. Да и вообще, гайки недозакручены, мистицизмом попахивает, а ну-ка вон отсюда!

В общем, на место Голицына как раз и сел Шишков, уже получивший к тому времени полный чин адмирала. Адмиралу уже стукнуло к тому времени полных 70 лет, и он вовсю мог радовать просвещение своей мудростью…

Ну, и оцените его речь на первом же заседании:

«Науки, изощряющие ум, не составят без веры и без нравственности благоденствия народного… Сверх того, науки полезны только тогда, когда, как соль, употребляются и преподаются в меру, смотря по состоянию людей и по надобности, какую всякое звание в них имеет. Излишество их, равно как и недостаток, противны истинному просвещению. Обучать грамоте весь народ или несоразмерное числу оного количество людей принесло бы более вреда, чем пользы. Наставлять земледельческого сына в риторике было бы приуготовлять его быть худым и бесполезным или ещё вредным гражданином». 

По поводу назначения Шишкова на должность Пушкин написал «Второе послание к цензору», полное наставлений, нехороших предчувствий и иронии:

Обдумав наконец намеренья благие,

Министра честного наш добрый царь избрал,

Шишков наук уже правленье восприял.

Сей старец дорог нам: друг чести, друг народа,

Он славен славою двенадцатого года...

С нехорошими предчувствиями Пушкин угодил в точку. Искоренением непотребного занялись прямо хорошо, от души. Закрыли Библейское общество — а то чего там Библию на русский перевели, нельзя, надо, чтобы осталась на церковнославянском. Запретили христианский катехизис митрополита Филарета, поскольку Филарет его на литературном русском языке написал, а надо — на церковнославянском!

И тут нужно сказать, что стал Шишков министром в 1824 г. А это значит… да, у нас тут из-за угла с ухмылкой крадутся декабристы, а за ними Николай-с-палкой, вернее, Николай Палкин.

Шишков в суде над декабристами участвовал и, кстати, призывал к более милосердному наказанию. Но его не послушали. Однако же вольнодумство министра так напугало, что он настоял на принятии в 1826 г. нового Устава цензуры.

Вот его и прозвали «чугунным». Кто-то говорит — из-за тяжести, кто-то — из-за жёсткости… А я скажу так: в 19 веке были очень популярными могильные плиты из чугуна. Ну и вот, новый устав о цензуре как раз и был такой чугунной плитой на могилке литературы.

В Уставе было 19 разделов и 230 пунктов — в пять раз больше, чем в Уставе 1804 г., который и так многими считался слишком суровым (многие сииииильно ошибались). Регламентировалось всё вообще, и не только по работе цензоров, но и по книгопродавцам и по издателям прошлись. Все французы эпохи Просвещения запрещались сразу, запрещались вообще все книги, где хоть что-то плохое говорилось о любых правителях. Иностранных или нет — неважно. В общем, под раздачу попала даже «История государства Российского» Карамзина — настолько свирепа была новая цензура.

Цензоры теперь боролись и за чистоту языка, и за чистоту помыслов, и за то, чтобы этих помыслов было не особо много. Учебники по философии пропускались, труды греческих философов проходили не все, всё более новое незамедлительно зарывалось. Более того, был среди 230 пунктов особо прекрасный. Призывающий исключать все моменты/тексты «имеющие двоякий смысл, если один из них противен цензурным правилам».

Ага. То есть если цензор усмотрит двойной смысл — то всё, текст не проходит. А цензорам как раз подняли жалование очень сильно — отчего они тут же кинулись орлиным оком высматривать двойные смыслы…

Книгоиздание встало. Издавать было нереально. Взвыли разом писатели, издатели, книготорговцы. И читатели, оставленные без сладенького. Вопль был столь велик и громок, что долетел до императора, и тот в 1828 г. таки немного ослабил гайки, собрав комиссию для нового Устава.

Шишкова в комиссию не позвали, к его искренней обиде: он же как лучше хотел… А ещё его выпнули в отставку в 74 года. Но он таки дожил на пенсии до 87 и председательствовал в Российской Академии до самой своей смерти.

Нужно сказать, сделал много хорошего для славистики как науки. Кафедры при нём отдельные завелись, серьёзно изучать язык стали…

При этом сам Шишков, при искренней любви к родным корням, был псевдолингвистом. Сказывалась нехватка научных знаний. Он, например, считал, что все слова произошли от неких первоначальных корней. И даже пытался написать «Славянский корнеслов» (остался неизданным), где главы носили такие названия: «Дерево слов, стоящее на корне КР, ГР, ХР: крест, корень, скорбь, гордость, грех» или «Дерево слов, стоящее на корне ТР: страсть, труд, страна, прост». И уж конечно, такие слова объявлялись родственными и близкими по лексическому значению.

Ну… что можно сказать тут. Такой вот Шишков. Патриот своей страны, призывавший к милосердию по отношению к декабристам. Галлофоб, отлично говоривший по-французски. Православный, распустивший Библейское общество. Человек, который писал лингвистические труды, не будучи лингвистом. Адмирал и цензор, служивший у 4-х правителей России… И создатель «чугунного Устава».

А цензура… ну, что цензура. Вот я вам приведу наставления Пушкина цензору — и можно удивляться величию нашего всего в очередной раз:

Права свои храни по долгу своему.

Но скромной истине, но мирному уму

И даже глупости невинной и довольной

Не заграждай пути заставой своевольной.

И если ты в плодах досужного пера

Порою не найдешь великого добра,

Когда не видишь в них безумного разврата,

Престолов, алтарей и нравов супостата,

То, славы автору желая от души,

Махни, мой друг, рукой и смело подпиши.