Чупакабра.

Жили мы тогда с сыном в деревне. Отдельно от мамы, своим домом.  Кошка родила троих котят и умерла при родах. Остались три крошечных комочка, пищат, тычутся друг в друга, а кормить их нечем. Мама моя растерялась — что делать? Я и говорю: давай я заберу.

Двое были сиамские мальчишки их подруга забрала,давно сиамских хотела ,а черной не повезло!Пришлось себе оставить не красивая, еще и девочка!Мало кто знает,но есть такое поверье у старых людей ,что черные кошки дом и детей от дурного глаза защищают.Кто знает,тот не боится черных кошек ,я знала.Думаю,ребенок у меня еще маленький лишняя защита от сглаза не помешает.Новорожденные редко выживали,но шанс у нее был.Животных у нас в деревне всегда было много и выхаживать их я умела.Очень нравилось мне имя Ева,так ее и назвали.Она была маленькая,слепая и беззащитная.У нас завалялась коробочка от телефона ,я постелила в нее теплые лоскутки,это была ее маленькая кроватка в которой она спала после сна.Соски для такой крохи нет в природе,пришлось импровизировать.

Кормила я её из пипетки. Молоко чуть тёплое, капля за каплей. Она вся вляпается, ничего не видит — новорождённая. После кормления вымою её, заверну в тёплую тряпку и положу на печку. Печка к тому времени уже остывала, но тепло ещё держала. Лежит Ева, сопит, греется. Спит и растёт.

Потом глазки открыла. Начала ползать.Ничего как мне казалось не предвещало беды,день начался как обычно,покормила ,помыла и положила греться на остывающую печку.Сама пошла в комнату и включила ноутбук.Слышу пищит,не как обычно ,а как-то надрывно.Выхожу на кухню и вижу,что уходя не закрыла кружок на печке,тут же сообразила ,что она в печке.Заглядываю в печку ,а она бегает по все еще горячим углям и вопит,поймать ее стоило большого труда ее поймать.Вытащила ее ,помыла провела ожоги ,на животике шерсть обгорела и лапки обгорели,но волдырей не было,намазала ей места ожогов и положила ее на печку закрыв кружок. Пошла и села за ноутбук.

Но это был худший день не только в ее ,но и в моей жизни.

Через какое-то время слышу опять писк. Не пойму откуда. Печка закрыта, пелёнка на месте,а кошки нет. Ищу по всей кухне — нет. А писк из печки. Оказывается, поддувало — маленькая дверца внизу печки — была чуть приоткрыта. Печка с ночи протопилась, угли провалились в поддувало. А она туда. Бегает по углям, орёт, а сверху на неё остатки горячих углей падают. Прямо между ушей и по всей спине.

Я её опять достала. Опять мыла. От ушей до хвоста — борозда. Уголь упал, всю шерсть спалил. Сама жива, слава богу.

Думаю: уберу-ка я её на стол. На стол повыше, чтоб не лазала. Воды у нас в деревне не было, как в городе — из крана. Накачивали, приносили. На столе в зале стояла коробка. Я помыла Еву, укутала, положила в коробку, коробку на стол. Ушла к себе в комнату, села за ноутбук.

Слышу — плюх.

Выхожу. Моя Ева в воде. В ведре с водой плавает. Чуть нос торчит, лапками дрыгает. Достала, вытерла. Ну думаю — куда её деть? Взяла к себе в комнату, положила рядом с собой. Она потом размоталась, на шею мне залезла, в волосы зарылась и пригрелась.

Тут подруга пришла. Решили кофе попить. Спрашиваю: с молоком? Отвечает — да. Пошла на веранду за молоком. Свет не включила. Наклонилась к холодильнику — и слышу только плюх. И забыла, что Ева у меня в волосах лежит. Она шмякнулась на пол. Я пока туда-сюда, пока оглянулась — она отползла куда-то. И прям мне под ногу.

Хруст.

Я открыла холодильник, свет упал на пол. Вижу — она дрыгается. Дрыгает лапками и замирает. Думаю — всё, убила. В крик, конечно. Прибегает подруга, а я стою, реву. И тут Ева начинает шевелиться. Потом встала. Потом пошла. Живая.

Просидела я тогда с ней на руках до вечера. Больше никуда не отпускала.

Год прошёл. Ева подросла. Ну как, подросла — голова у неё подросла, уши выросли, глазищи огромные стали зелёные. А тело так и не выросло. Осталось как у небольшого котенка для сравнения,чтобы было понятнее чуть по меньше головы. Голова больше тела. Как она передвигалась — непонятно. Шея тонкая, башка тяжёлая, идёт — переваливается.

Ела она странно. Когда еду видела — рычала. Хватала как собака. Кошки лижут молоко, а она — хватает. В миску мордой тычется, рычит, молоко во все стороны. Забавно было.

Шерсть у неё на спине так и не выросла. Пушистая была — от головы до хвоста, а по хребту — голая полоса. Только пушок пробивался, но не больше.  Уши здоровые, башка здоровая, тельце маленькое, хвост пушистый, но сверху лысый. Чёрная вся, с зелёными глазищами. Ни на что не похоже. Кто заходил ко мне — никто не мог понять, что за животное. Не кошка, не крыса, не обезьянка. Чупакабра — вот кто.

И мы её с тех пор перестали называть Евой. Все стали звать её Чупакаброй. Потому что страшненькая она стала очень, и на кошку совсем не похожа.  А она отзывалась. Шла на это имя. Рычала и шла.

Приехал мой брат на свадьбу к сестре. Увидел Чупакабру и замер.

— Это что за животное? — спрашивает. — Ты где его взяла?

— Кошка, — говорю. — Покалеченная вот. Выросла такая. Мы её Чупакаброй зовём.

— Отдай мне её, — говорит. — Пожалуйста, отдай. Если тебе не жалко.

Мне жалко было. Но брат просил так, что я согласилась. Остановился он у мамы с женой, и я отдала Чупакабру им. Уехали все в другую деревню, на свадьбу.

Приезжаю я со свадьбы. А брат с женой раньше уехали. И сын мой с ними был. Выходит ко мне сын, бледный.

— У нас Чупакабра умерла.

— Как умерла? — говорю. — Она же не убиваемая. Она огонь, воду и медные трубы прошла. Не может быть.

— Илюха виноват, — говорит сын.

— Почему Илюха?

— Торт он купил. Поставил на пол. Чупакабра ела этот торт. Ела, ела, рычала. Половину съела. Легла возле миски и умерла.

Жалко ее было конечно,но видимо судьба у нее такая.