За чаем.

Деревня — она и есть деревня. Соседки то и дело сбиваются в чью-нибудь кухню, ставят чайник, а то и чего покрепче, и начинается: кто про своё, кто про чужое, кто про то, что в райцентре слышали. В тот вечер собрались у нас: тётя Маша, тётя Света, я, мама. Пьём чай, разбавляем для настроения, разговор течёт вяло, пока тётя Маша не кряхтит, не отодвигает блюдце и не говорит: — А вот что я вам расскажу. История эта — не для слабонервных. Мне её свояченица передала, а той — из первых уст. Слушайте. И мы притихли. Автобус Дело было в советские ещё времена. Сельский автобус шёл из райцентра, битком набитый — кто с базара, кто с больницы, кто просто домой торопится. Люди уставшие, дремали, переговаривались вполголоса. И вот посреди дороги, в глухом месте, где с обеих сторон лесополоса, одной женщине приспичило — хоть плачь. — Остановите, пожалуйста! — кричит водителю. — Я быстро. Водитель мужик бывалый, не удивился, притормозил у обочины. Женщина выскочила, побежала в кусты — и через минуту оттуда такой крик, что у всех в автобусе кровь застыла. — Люди! Спасите! Помогите! Висит! Мужики повыскакивали. Бегут в посадку. А там — девочка. Совсем маленькая, лет пяти. Висит на ветке берёзы, верёвка на шее. Женщина та самая так и села на землю, трясётся. Сама хотела снять — не достала, руки не слушаются. Мужики быстро срезали верёвку, девочка была ещё живая — хрипела, но дышала. Укутали в чей-то пиджак, занесли в автобус. Кто-то дал воды, кто-то причитает. Решили: сначала до деревни довезём, потом в больницу. Голосующая женщина Автобус тронулся. Едут. Девочка на руках у той самой женщины, что выскочила в кусты, — она её укачивает, плачет тихонько. Пассажиры галдят, строят догадки. И вдруг впереди, на обочине, женщина рукой машет — голосует. Водитель по привычке тормозит. Раньше так было принято: кого Бог послал, подбирали. Открывается дверь. Заходит женщина. Лет тридцати, платок на плечах, лицо усталое, но спокойное. Осмотрелась, улыбнулась пассажирам кивком. И тут девочка, которая до этого молчала, приподнимается на руках у той, спасшей её, смотрит прямо на вошедшую и говорит тоненьким, усталым голосом, но внятно, так, что все услышали: — Мам, ты же говорила, это не больно будет. А мне было больно. Шок Автобус замер. Никто не кашлянул, не шелохнулся. Даже водитель забыл, что надо ехать. Тишина такая, что слышно, как капли простукивают по крыше — начинался дождь. Женщина, что только что вошла, побелела. Побелела так, что губы стали серыми. Рот открыла — звука нет. А девочка смотрит на неё и не плачет. Просто смотрит. И все в автобусе перевели взгляд с ребёнка на эту женщину — и поняли. И тогда закричали. Сначала одна баба запричитала в голос, потом мужики зашумели. Кто-то схватил вошедшую за платок, кто-то за руку. Автобус качнуло от людского возмущения. — Это ты?! — заорал чей-то хриплый голос. — Ты дочь свою на дерево вздёрнула? Сучка! Женщина отшатнулась к двери, но выйти не дали. Она начала оправдываться — косноязычно, сбивчиво: — Муж велел… Он сказал — или я, или она… она ему мешала… — Какой муж? Какой, к чёрту, муж? — не унимались бабы. А та почти шёпотом, уже трясясь: — Сожитель мой… сказал: «Избавься от обузы». Я и избавилась… Тут её чуть не разорвали. Еле отбили мужики — сказали, пусть милиция разбирается. Водитель газанул так, что мотор взвыл. Довезли до деревни, вызвали участкового. Женщину скрутили, передали властям. Девочку — в больницу. Та, что спасла ребёнка в кустах, сидела белая, как мел, и всё гладила девочку по голове. Она выжила. Финал за столом Тётя Маша вытерла губы платком, отхлебнула из стакана. На кухне горела только одна лампочка над столом — свет тусклый, жёлтый. Мама молчала, тётя Света крестилась. — Вот так, — сказала тётя Маша. — А вы говорите — деревня, скука. До сих пор, когда автобус в сумерках мимо посадки проезжает, я глаза закрываю. Все молча допили чай, попрощались и разошлись по домам.