Требуется экспертное мнение

Продолжая вчерашний разговор про ИИ в лИИтературе, хотел бы поинтересоваться у читателей. Вот ниже представлены два текста. Какой из них написан ИИ, а какой - человеком:

Про котика-рыбака

Кот наш, Чернавка, явился не по просьбе нашей, а по прихоти приказчика Семеныча, что, вернувшись из Орла, бросил его на пол кухни, завернувши в тулуп дырявый, и пошел прочь, не сказав ни слова. Шерсть на нем черна была, словно сажа из печи, токмо ухо правое прорезано, да хвост, будто у старой метлы, вечно кверху торчал. К мышиному племени охоты не имел- напротив, завидя норку, зевал преувеличенно, отворачивался, словно оскорблен был таким низким предложением. Рыба ж, как вышло после, была его единым и непременным желанием. Надобно знать, повар наш, Ермилыч, чистил карасей по утрам у самого крыльца, и Чернавка уж тут- трется о косяк, глядит снизу, мявкает так жалостно, что иной раз и сам старик, ворча, бросит ему обрезок. Но Чернавка, понюхав, отворачивался с видом обиженным, будто искал чего-то лучшего, и уходил под сарай, где, поджав лапы, часами глядел на пруд, что тянулся за огородом, тихий да заросший рогозом.

Случилось сие в октябре, когда листья уже осыпались, вода потемнела от холода, а по утрам иней серебрил траву. Чернавка, нежданно-негаданно, решился на приступ. Не стал он, как иные кошки, подкрадываться да выжидать- нет, подошел к краю, присел на задние лапы, высунул переднюю- и, не моргнув, стукнул ею по воде, будто по столу дубовому. Вода вздрогнула, брызги полетели ему в усы, а из-под коряги, как на грех, выскочил карась, да не мелкий, а добрый, с ладонь, и шлепнулся прямо на мокрую траву. Кот, видно, и сам обомлел. Прыгнул, придавил лапой, да тут же отдернул, ибо рыба бьется, хвостом по земле стучит, брызжет, да еще и пахнет так, что и человеку тошно. Чернавка отскочил, фыркнул, и, не знаю, от страха ли, или от брезгливости, убежал прочь, оставив добычу воронам.

Дворник Фомич, видя сие, только головой покачал да пробормотал- "Вот те и охота! Ни уму, ни сердцу". А матушка, которая в то время варила в гостиной яблочное повидло, выслала ему кусок вчерашнего пирога, сказавши- "Пусть уж ест, что дают, коли сам ловить не умеет". Но Чернавка пирога не тронул- сидел под лавкой, глядел в одну точку, да, видно, обдумывал свое неудачное предприятие. Я же, признаться, и не ждал от него больших успехов- мало ли у нас зверей, что берутся не за свое дело, да и оставляют? На другой день он снова пришел к пруду. Токмо на этот раз не стал ни лапой махать, ни прыгать. Лег на бок, растянулся, да и задремал на солнышке. А караси, видно, почувствовав покой, сами подплыли к берегу, плескались, играли, будто дразня. Чернавка открыл один глаз, зевнул, перевернулся на другой бок, да и уснул окончательно.

Так и повелось- к рыбе он так и не притронулся, а к повидлу, к костям, к остаткам щей- привык вскоре, да и стал нашим постоянным гостем. Бывало, сидит на крыльце, умывается, да смотрит на нас, как бы спрашивая- "А вы что, тоже думаете, что я охотник?" И право, не знаю, как на то отвечать. Живет себе да живет, а мы к нему привыкли. Вот и вся история.

Про картежников

В ту пору случилось мне быть в Москве проездом из Петербурга в Симбирск. Денег после дороги оставалось изрядно, время терпело, а на душе была такая пустота, что хоть в петлю лезь. Я и забрёл на Покровку, где в полдневный час кабаки ещё не заперты, а народ толчётся разный — и отставной солдат с костылём, и целовальник в синем армяке, и заезжий купчина, что уже клюёт носом над штофом.

В кабаке было темновато, душно, пахло кислой капустой и махоркой. За длинным столом, покрытым скатертью в пятнах, сидело трое. Один — тощий господин в рыжем сюртуке, с лицом, похожим на чернослив; другой — отставной корнет, красномордый и плечистый, который всё норовил обнять половую девку; третий — молодой чёрненький человечек с быстрыми глазами, в татарском халате, поверх которого был надет чей-то старый мундир.

Я сел в углу, спросил полуштоф и пирогов с визигой. Рыжий господин поглядел на меня пристально, потом шепнул чёрненькому. Тот кивнул, встал, подошёл ко мне неслышной походкой.

— Не изволите ли, сударь, в банк? — спросил он вежливо, с едва заметным присюсюкиваньем. — У нас игра благородная, без обману. Корнет Мымриков ручается.

Корнет для убедительности крякнул и ударил кулаком по столу так, что рюмки заплясали.

Я в ту пору был молод и играть на деньги не отвык — напротив, после уроков Зурина мне всякая игра казалась приятным воспоминанием. Достав из кармана ассигнацию в десять рублей, я спросил:

— А во что прикажете?

— В подкидного, сударь, — отвечал чёрненький. — Без сдачи. Куша всё маленькие, чтобы кровь не кипела.

Сели. Рыжий — его звали Митрофан Ипатьич — метал с удивительным проворством. Пальцы у него были длинные и липкие, точно он перед тем держал в них угря. Корнет дул на карты и крестился. Чёрненький помалкивал, только глаза его странно блестели при каждом ходе.

В начале фортуна мне благоприятствовала: я взял три взятки подряд, поднял целковый. Митрофан Ипатьич усмехнулся кисло и сказал:

— Господин поручик изволит быть в ударе. Не поставить ли нам печатного?

Под печатным разумел он рублёвые ассигнации. Я согласился. И тут — как отрезало. Стал я проигрывать одну за другой. Корнет еле ворочал картами, но ему, как на грех, пёрли козыри. Чёрненький забирал моего короля валетом, а Митрофан Ипатьич, когда я кончил метать, вдруг положил перед собою даму пик и произнес:

— Двадцать три рубля с вас, сударь.

— Как так? — вскричал я. — У меня и ста-то не было на столе.

— А вы извольте посчитать, — молвил чёрненький и быстро-быстро перебрал карты, сдвинул костяшки, сверил с какими-то своими записями. — Выходит ровно двадцать три.

Тут я заметил, что корнет улыбается в усы, а рыжий господин сунул руку в карман и тотчас вытащил оттуда ровно те два червонца, которые только что выиграл я в самом начале. Дело становилось ясным, как география. Я вспомнил батюшкино наставление: «береги честь смолоду» — и понял, что сию минуту честь моя похожа на мыс Доброй Надежды с мочальным хвостом.

— Господа, — сказал я, вставая, — игра у вас замечательная. Только я привык платить, когда проиграю сам, а не когда выигрывает за меня чужой валет.

Чёрненький сразу перестал улыбаться. Корнет полез из-за стола, задевая брюхом за угол. Митрофан Ипатьич положил карты на стол рубашкой вверх и произнес миролюбиво:

— Это вы, сударь, напрасно. У нас благородные люди.

— Тем лучше для благородных, — отвечал я. — А мне пора и честь знать.

Я бросил на стол пятирублевую бумажку, взял шапку и вышел. За спиною слышалось глухое ворчание и звон стаканов. Корнет крикнул вдогонку что-то неразборчивое, но уже в дверях.

Савельич ждал меня на крыльце. Увидя моё лицо, он только вздохнул и покачал головой.

— Денежки-то, батюшка Пётр Андреич, — молвил он, — они счёт любят. А с проходимцами в карты играть — всё равно что с медведем в обнимку спать: и тепло, да тошно.

Я не стал спорить. Только мы отошли от кабака, как из него выбежал половой и догнал нас с шапкой в руке.

— Помилуйте, барин, — говорит, — забыли вашу табакерку.

Я глянул — никакой табакерки у меня отродясь не бывало. Но в руках у полового лежала моя же серебряная ложка дорожная — та, что матушка положила мне в погребец «на счастливый случай». Видно, чёрненький успел её прихватить, когда лез за сдачей, да выронить второпях.

Я взял ложку, положил на неё крестное знамение и сказал: «Это вам от Господнего милосердия, а не от моей доверчивости». Половой поклонился и убежал.

С тех пор в кабаке у Покровской заставы я не бывал, а если и случалось играть, то только с своими, при свечах и без татарских халатов. И вам, читатель, советую: узнав рыжего Митрофана Ипатьича, держитесь от него подальше.

Правильный ответ дам завтра.