Городское фэнтези. СССР 1979 пишется.

«Буханка» застыла у обочины в томительном ожидании технической поддержки из неведомых глубин областного управления Комитета госбезопасности.

Солнце медленно опускалось за сосны под отборную матерщину Савельева в адрес конкретных цепей ГРМ и всесоюзного Госплана вообще.

Был ни жарко, ни холодно, а так — самая что ни на есть погодка для безмятежного созерцания природы средней полосы России. Да вот хоть этих — у самой обочины неприметных колокольчиков. С виду самые обыкновенные — синие, хрупкие, на лёгких тонких стебельках, с трогательными нежными лепестками, какие испокон веку растут вдоль русских дорог и тропинок.

Петрович жевал второй по счёту бутерброд с сыром.

А Саша Шило развалился на мягкой зелёной травке, лениво подпёр голову рукой и углубился — читал «Громник» — со всей возможностью вникал. 

Саша читал внимательно, медленно, с преувеличенной аккуратностью переворачивая пожелтевшие страницы: 

«А непутевого младшего Ивана на деревне балаболом честили, да бестолковым шлындой. Скажут: «Идём, Иван, сено ворошить», — а он в ответ какую-то брехеню складывает, да на белые облака пялится.

Пошёл раз на речку Иван, где Настасья бельё в воде полоскала. Сперва разговор шутейный пошёл: он — про весёлую жизнь, она — про пряжу да про хитрые кросна. А под конец Настасья и выложила ему всё прямым словом: 

— Ты мне, Ваня, люб, это не таю. Да только батюшка мой слово дал: не отдаст меня ни за кого, покудова жених дома не поставит лучше отцовского да в тот дом молодую жену не введёт. А где ж тебе, такой дом взять?

Воротился Иван с той беседы словно в студёную воду опущенный. А вечером на шумной гулянке деревенские парни, те, что сами на Настасью заглядывались, начали его поддевать: «Где тебе, пустобреху, мельничиху сватать?»

Иван вспыхнул, сцепился с одним, с другим, да так обиделся на целый белый свет, что пошёл прочь с околицы — прямо к чёрному лесу, куда бабы с вечера боялись ходить».

Шило перевернул страницу.

Никто — не только Шило, полностью ушедший в чтение, но и  Петрович с Савельевым — не заметили, как колокольчики у дороги дрогнули все разом — без ветра. Лепестки их, ещё минуту назад синие, вдруг оказались густо лиловыми, за одно короткое мгновение. И давай качаться все разом и жутко, и в такт друг другу.

И никто из них — ни бывалый Шило, ни учёный Петрович, ни видавший виды Савельев — не знал, что не простые то колокольчики, а самая что ни на есть сон-трава.

 Петрович наконец дожевал бутерброд, сладко зевнул, откинулся на сиденье. Глаза его предательски слипались сами собой, и он едва ворочая языком, прошептал губами, чмокнув ими пару раз: «Что-то сморило меня по дороге...» «Полчасика... передыху...» — отозвался Савельев с водительского сиденья, уронив голову на баранку. 

Саша продолжал читать с обстоятельной неторопливостью

 «Ночь стояла лунная. Только Иван в чащу ступил — вдруг ветер спал, тишина настала такая, будто кто целый мешок ваты ему в уши затолкал».

 — Кхр-р-р... — мерно и основательно раздался первый храп из «буханки».

Саша оторвал глаза от книги. 

«Ага. Дрыхнут, а служба, как говорится, идёт».

Тут прямо из-под ног Шило вылетел жучок-бронзовка. Весь золотисто-зелёный, ярко блестел он на солнце, как только что отполированная новенькая «копейка» после тщательной полировки пастой ГОИ. Нахально кружил перед самым лицом. Шило раздражённо отмахнулся — а он опять перед носом, будто привязанный.

— Да отвянь ты! — сказал Шило по-настоящему сердито и отмахнулся.

А жучок как ни в чём не бывало всё крутился перед лицом.

«Вот ведь назойливый какой попался».

Шило огляделся, приметил в траве длиннющую хворостину, поднял её. Размахнулся, хлестнул раз, другой — где там! Только воздух со свистом посек, да комаров в стороны разогнал. 

— Я ж тебя! — крикнул Шило, рывком поднялся.

А тот — стрелой в лес. Шило — за ним. Раз хлестнул, два хлестнул — промазал.

 Жучок сел на куст малины. Шило подбежал — и опять не успел. Сорвал ягодку покрупней, попробовал — и глаза у него стали круглые, как у пацана, которому первый раз «Пепси-колу» дали попробовать — так было необычно вкусно. Набрал ещё горсть, торопливо жевал на ходу.

А жучок уже на следующем кусте сидел, и ягоды там были ещё крупнее, ещё сочнее, ещё ярче. Шило — туда, а жучок — ещё дальше.

Чем глубже Шило уходил в лес, тем краски становились  ярче, тем воздух всё пьянее — не надышишься, голова совсем шла кругом. Сначала просто в ушах зашумело, потом ноги стали ватными, а улыбка сама на лицо полезла, будто он грамм двести принял. Красота такая — глаза в разные стороны разбегались. 

Шёл Шило по чарующему лесу и таращился, и кайфовал от этого так, что хоть песни пой.

Вокруг уже десятки жучков полированными копеечками хороводы водят вокруг него, малина кустами повсюду — не пройдёшь.

Остановился, изумлённо огляделся, выдохнул:

— Нифига себе! Йопересете... красота-то какая!

Впереди, на поляне, видит — куст малины огромный — выше человеческого роста, ягоды налитые и каждое размером с кулак.

«Вот это обязательно надо попробовать...»

Шило подошёл, протянул руку, чтобы сорвать первую.

И тут — бац! 

Мгновенно и ни куста малинового огромного, ни жучков-копеечек.

Будто выключили свет. Всё разом погасло. Стало темнее и вроде как холоднее тоже

Мёртвая тишина, ветерок стих до последнего дуновения, и хоть бы что шелохнулось, хоть бы листочек один.

И Шило вдруг почувствовал, что ладонь его лежит на шершавом стволе.

Не куст малиновый — дуб перед ним. Старый, вековой, корявый...

— Шило, — услышал он за спиной голос глухой, как из бочки.

Шило резко обернулся.

Никого. 

Только дуб, только звенящая тишина, только странное чувство, будто кто-то невидимый наблюдает. 

За спиной его, прямо в воздухе, загорелись два глаза. Жёлто-зелёного цвета, такого же, как жучки-бронзовки. Моргнули глаза жёлто-зелёного цвета — и пропали.

— Шило, — снова позвал голос. Теперь уже не за спиной, а откуда-то сверху, с самой вершины дуба.

Шило  глядя на дуб, обошёл его кругом, не отрывая ладони от шершавого ствола. Сквозь раскидистую крону пробивалось солнце — странное, совершенно не по-вечернему яркое, будто время вдруг сдвинулось. А может, это не солнце вовсе было, а луна? Шило уже ничего не разбирал. 

— Шило! — в третий раз окликнул голос.

— Тута я, — ответил Шило на удивление спокойно, не отрывая глаз от сияющего небесного круга. 

Солнце ли? Луна ли?

— А всё же — отчего луна такая круглая?

Из-за дуба раздался насмешливый хохот. 

— Нашел о чём думать!

Когда этот хохот прокатился по лесу, повсюду — на стволах, в кустах, на траве — зажглись десятки жёлто-зелёных глаз. Мигнули все разом — и тут же погасли. 

— Ты кто таков? — спросил Шило в темноту. — Что за человек? Зачем прячешься?

— Я не че-ло-век, — ответил ему голос.

— А кто ж ты тогда?

— Я твой сват! 

Шило хмыкнул.

— Сват, значит. Покажись хоть — кто ты такой? 

— Старый дед с клюкой.

— Ну, покажись.

Из-за дуба вышел старичок — маленький, росточком Шилу едва до пояса, в дырявой рваной сермяге, с корявым длинным посохом. Глаза его, те самые жёлто-зелёные, светились.

— Такого свата тебе, Шило, больше нигде не сыскать.

Старичок подошёл ближе, опёрся на посох двумя руками.

— Вижу я твоё положение, — продолжил старичок. — И готов помочь. Вот только если ты на уговор пойдёшь, тогда мы это дело живо обделаем. Что нам проще, чем найти тещу? Так хочешь?

— Чего ещё? 

— Замуж взять красавицу Настасью? Хочешь?

— Это какую такую Настасью? Это которая из книжки? И что прям красивая?

— Как кобыла сивая! Племяшка моя. Девка на выданье. Не девка — огонь! Я тебе её покажу — да смотри не ослепни!

— За поглядеть-то денег не берут? 

Старичок хохотнул, хлопнул себя ладошкой по ляжке.

— Хех! Нет, Шило, не берут. Да ты смышлёный, я гляжу! Ох, Шило! Ты меня слушай — с твоим разумением да с моей помощью — будешь кум королю! За поглядеть не берут, да за послушать тож. Слышишь?

Старичок поднял кверху указательный палец и замер, прислушиваясь. Шило тоже навострил уши.

Издалека, из непроглядной глубины леса, донёсся голос. Женский, дивный, такой, от которого внутри всё сладко переворачивалось. Пела не пела, а так — выводила тягучую мелодию без слов, будто ручей журчал по камням.

— Тут недалече, — шепнул старичок заговорщически. — На озере она, купается — вся, как есть. Ты, Шило, баб-то в их натуральном полном естестве, видал уже? А?

— Бывало, дедушка. И не одну.

— Хех! Ловок. На эту тайком глянем. Хочешь?

— Поглядеть можно. Хороша, говоришь?

— Ой, хороша.

— А тебе это, сват, всё к чему? Я что-то в толк не возьму.

— А мне наследника надо.

— А-а-а… Можно поглядеть, говоришь?

— Можно, Шило, всё можно, если хочется, — старичок подошёл вплотную и по-свойски похлопал Сашу по колену. — А сейчас возьми меня на закорки, да пойдём на смотрины. Пожалей старика — ноги-то не молодые уже. Тут совсем недалече.

Шило покосился на старичка, потом на тёмный лес, потом снова на него.

— Ты гляди, — сказал он сурово. — Я крест нательный свой на спину поверну — и не думай чего! Уж понял я, из каких ты, сват. Удумаешь что — по Псалтырю так истово отчитаю — дух выпущу.

А и соврал Шило — ни креста нательного на нём не было, и Псалтыря он отродясь не знал. Взял деда на пушку, Шило, короче.

Старичок не обиделся, только усмехнулся одними уголками губ: 

— Ох, смышлён, ох, смышлён ты, Шило.

Шило присел, подставляя спину.

Леший, а это был точно леший, о чём «смышлёный» Шило уже догадался, на удивление ловко, будто век только тем и занимался, вскарабкался ему на плечи и там устроился.

— Ступай, куда укажу! — скомандовал старичок, вытянув костлявую свою руку с посохом вперёд.

Шило послушно пошёл. 

Лес вокруг будто расступился — исполинские деревья почтительно раздвигались, давая дорогу, трава шёлково стелилась под ноги мягким ковром. Пение слышалось всё громче, всё отчётливее, всё призывнее. Сквозь стволы уже заблестела вода — лесное озеро, чёрное, как зеркало, с манящим отливом.

— Ступай к тем кустам, — прошептал Леший прямо в ухо Шилу. — Там ты всю её разглядишь до тонкости. Я уж, Шило, сватать так сватать... Обещал — сделал.

Шило на цыпочках, насколько позволили два пуда живой массы на плечах, подобрался к густому орешнику. Присел, осторожно раздвинул ветки — и замер.

В лесу был вроде как угасающий день, а тут ночь стояла над озёрной водой — тёмная, но не чёрная, а какая-то бархатная, подсвеченная огромной полной луной, которая висела прямо над плесом. 

На берегу, на обомшелом камне, сидела девушка. Лица её Шило не разглядел — только длинные волосы, которые она медленно расчёсывала, напевая тихую, протяжную мелодию. 

Всё вокруг — и зеркальная вода, и луна, и трава изумрудная — всё было до головокружения нереально красивым, будто вырванная картинка из глянцевого импортного журнала.

Шило растерянно озирался по сторонам, не веря своим глазам.

— Красота-то какая! — прошептал он восхищённо. — Как же я такой прежде не видел?!

— Не туда смотришь, —зашипел Леший ему в ухо. — Ты вот куда погляди!

Девушка встала с камня, скинула одежду — и осталась голой. Медленно повернулась лицом к кустам, где прятались Шило со своим сватом.

У Шило буквально отвисла челюсть. Девушка была вылитая Джина Лоллобриджида из фильма «Фан-Фан Тюльпан».

— Лоллобриджида! — выдохнул Шило одними губами. — И до чего же эти девки бывают красивы...

Девушка вошла в воду и поплыла. 

Луна отражалась в неподвижной глади, и вся картина была до того неприлично неправдоподобно хороша, что Шило замер, боясь дышать.

— Хороша невеста?  

Девушка повернулась и поплыла по воде на спине.

Шило увидел, что она уже совсем не Лоллобриджида из «Фан-Фан Тюльпана», а совсем даже Ирина Алферова из «Трёх мушкетёров».

— Ой же, и хороша, — ответил Шило, не отрывая жадных глаз от воды. — А ты с ней обо мне говорил?

— Ну а как же, — Леший придвинулся ещё ближе к самому уху. — Она только ждёт не дождётся...

— Меня?

— Да видишь ли, не то что тебя, а... так... вообще. Тут, Шило, мешкать не след. Угли упустишь — так и каши не сварить. Недолог век-то у девок на терпенье.

— Я что-то, сват, мало тебя понимаю, — признался Шило, безуспешно пытаясь переварить услышанное.

— После поймёшь, — отрезал Леший. — Ну, пойдём по-тихому, не то глаза сломаешь. Да тут ими сыт не будешь. Тут укусить бы разок! — Старичок противно хихикнул. — Разок бы. А, Шило?

— Погоди ты немного, — попросил Шило, всё ещё глядя на воду, где белое тело мелькало среди лунных дорожек. И это была уже не Ирина Алфёрова, а та зачётная деваха, имя которой Шило вообще не знал. Та самая с обложки американского журнала с рекламой мотоцикла «Харлей Девидсон».

— Хе-хе! — только и ответил Леший.

Через минуту он резко дёрнул Шило за ворот, и они оба — бывалый вор-рецидивист и древний лесной дух — бесшумно, как тени, скрылись в темноте деревьев.

Они отошли от озера подальше, в густую темноту. Леший спрыгнул с его плеч, отряхнул свою рвань, опёрся на посох.

— Ну что, Шило, — заговорил он деловито, — есть товар, есть и купец. Давай сговариваться. Надо всё по закону!

Шило скрестил руки на груди, как бы говоря своей позой — нас тоже так просто не взять, с кандачка. Ты осади коней-то. Не гони под гору.

— Как же мы сговоримся? По какому закону? В ЗАГС с твоей невестой я не пойду!

— Верно, всё верно ты, Шило, разумеешь, — Леший одобрительно кивнул. — Под венец ты с другой какой — я тебе и в том пособлю. А с моей девкой ты по нашим, лесным законам мужем стань.

— Это что ж — две жены у меня будет? — Шило аж поперхнулся. — Как у басурманина какого?! Нет, такого закона у нас на Руси не водится! Что нельзя, то нельзя. Не согласный я.

Леший вздохнул, покачал головой.

— Эх, Шило, Шило…До сего ты путевым был, а сейчас вновь на обочину выехал. Ты послушай, что я говорю! 

Про то и ведать никто не будет. 

А кто прознает — забудет! 

Только ты, да я, 

Да рыбья чешуя. 

Только шорох лесной.

Только гриб под сосной. 

Без моей воли из леса ни одна тайна не выйдет. Здесь, в лесу моём, всё и останется.

А ты женись 

Да катись 

На все четыре стороны! 

Хоть лебедем белым, хоть чёрным вороном. 

Мне от тебя ничего боле не надо.

— Только-то? — недоверчиво переспросил Шило.

— Слово даю, — торжественно произнёс Леший и  сухую руку приложил к впалой груди.

— Да слову-то твоему разве верить можно? — хмыкнул Шило.

— А ты поверь! — старичок аж подпрыгнул от возбуждения. — А поверишь — сто лет себе в радость отмеришь! Будешь, Шило, в парче ходить да в масле сыром кататься. Будешь кум королю. А взамен что прошу? Тьфу ты — всего лишь самую малость!

— Что ж я тебе дам? — спросил Шило, разведя руками. — У меня и нет ничего. А креста нательного не отдам — это уж ты того…
Зачем-то снова Шило соврал про нательный крест, которого не было.

Леший насмешливо скривился:

— Шило, Шило, вновь меня по людскому ты меряешь. Ты слово мне дай — и только.

— Слова? — удивился Шило.

— Я тебе всю жизнь в радости дам, — сказал Леший, и глаза его на миг стали серьёзными, почти печальными. — Верное говорю. А ты в залог уговора нашего одну радость свою первую положи.

— Одну — взамен жизни целой? — Шило почесал затылок. — Не прогадаешь?

Шило помолчал. Вспомнил всех трёх девок в озере, их певучие голоса и всё остальное. Потом вспомнил свою квартиру в Марьиной Роще, пустой холодильник, вечно сломанный телевизор.

— Ну, так и быть, — сказал Шило. — Будь по-твоему.

И вот уже хотел он хлопнуть в знак уговора по протянутой ладони старичка Лешего, как со стороны раздался голос Петровича:

— Товарищи, а что собственно тут у вас происходит?

Шило услышав его голос уже знал, что Петрович поправляет очки на переносице в этот момент.