Проклятье старого Лукоморья

Все помнят русалку из Лукоморья. Та, что на дубе сидит, на ветвях. Рыже-красные волосы, голубые глаза. И вечно орёт: «Ну я же соскальзываю!» А Волк её закидывает обратно. Или тридцать три богатыря, если мимо проходят. И кот учёный рядом крутится, цепи золотые звенят. Смешно.

Но она нормально разговаривала. И песни пела, и истории рассказывала. Просто чаще всего звучала именно эта фраза.

Откуда она там взялась — вот что интересно.

Давным-давно жила у реки девушка Милава. Рыже-красные волосы, голубые глаза, голос — заслушаешься. Полюбила она лешего по имени Дубыня. Он жил в старом дубе у воды. Встречались тайно, по ночам.

Царский воевода сам к ней сватался. Она ему: «Ты мне не нравишься, иди своей дорогой». Он озлобился и донёс царю: девушка, мол, с нечистью лесной водится. Царь разгневался. Велел лешего извести. Ночью дуб подожгли. Дубыня сгорел заживо. Кричал так, что птицы замертво падали.

Милава бросилась в огонь. Дубыня в последний миг отдал ей всю свою силу, и стала она русалкой. Но сила вышла ущербная — он умирал в страшных муках, и дар получился кривой. Её неудержимо тянуло к деревьям, но усидеть на ветках она не могла — вечно соскальзывала. Беда, да и только.

Воевода испугался мести. Нанял колдуна, и тот приковал Милаву к тому самому сгоревшему дубу золотыми цепями. Навечно. Не сойти, не уплыть — только сидеть и падать, сидеть и падать.

Шли годы. Дуб со временем ожил, разросся. Цепи стали волшебными, золотыми. Вокруг дуба само собой образовалось Лукоморье — заповедное место, полное чудес. Кот учёный пришёл неведомо откуда, стал по цепи ходить днём и ночью, сказки рассказывать. Богатыри из моря выходили — тридцать три витязя прекрасных, с ними дядька Черномор. Волк Серый прибился. Все знали русалку, все слышали её крик: «Ну я же соскальзываю!»

Она была нормальная. Не сумасшедшая. Могла поболтать, и песню спеть, и совет дать. Но в какой-то момент — шмяк! — соскальзывала. И все закатывали глаза: «Опять». Закидывали обратно. Волк закидывал, богатыри закидывали. Даже кот иногда помогал — хвостом подталкивал. Она тихонько говорила «спасибо». И всё продолжалось.

Волк знал правду. Знал, что если русалку долго не возвращать на дуб, проклятие начнёт расползаться на других. Поэтому её и закидывали — не со зла. По необходимости. И все к ней привыкли. Как к дубу, как к цепям, как к коту. Без неё Лукоморье было бы уже не то.

Однажды ночью к дубу пришёл чужак в плаще. Это был воевода. Вернее, то, во что он превратился за века, — неприкаянный дух. Он тоже был проклят за смерть Дубыни. И узнал, что только погубленная им душа может его освободить. Добровольно.

Он долго стоял и смотрел на русалку. Она сидела на ветке и мурлыкала что-то.

— Милава, — позвал он тихо.

Она замолчала. Посмотрела на него голубыми глазами.

— Здравствуй, воевода, — сказала она спокойно. — Давно не виделись.

Он вздрогнул:

— Ты помнишь?

— Я всё помню, — ответила она. — И Дубыню помню. И тебя. И огонь. И цепи.

Они поговорили. Нормально, спокойно, как старые знакомые. Она не кричала, не проклинала. Даже улыбалась. Спросила, как он жил все эти годы. Он рассказал — про своё проклятие, про скитания, про то, как устал.

— Ты можешь меня простить? — спросил он под конец. — Тогда я освобожусь.

Милава долго молчала. Потом покачала головой.

— Не могу, — сказала она тихо. — Не потому что не хочу. А потому что прощение — это дар. А у меня его нет. Я сама проклята. Мне нечего тебе дать.

Воевода опустил голову.

— Я так и думал, — сказал он. — Но хотя бы попрощаться пришёл.

Он развернулся и ушёл в лес. Медленно, не оглядываясь. И больше его никто не видел. Может, до сих пор бродит где-то. А может, и нет.

Русалка посмотрела ему вслед, вздохнула, соскользнула с ветки и — шмяк! — плюхнулась в лужу.

К утру пришёл Волк.

— Вот дура, — привычно сказал Волк. — Опять соскочила. — И закинул обратно.

В то утро старый дуб впервые за много веков зацвёл. Всего одним жёлудем. Волк заметил. Понял, что ночью кто-то приходил. Но никому не сказал. К чему? Лукоморье и так полно чудес. А это — страшная история. Детям такое знать ни к чему.

Русалка сидит на дубе до сих пор. И поёт. И разговаривает. И иногда соскальзывает. И кто-нибудь обязательно её закидывает обратно. Потому что так надо. Потому что так устроено Лукоморье. И без этого уже никак.