Страшно

О войне дед почти ничего не рассказывал. Какой-нибудь писака, из тех, что в глаза не видели ничего опаснее чернильного пятна на рукаве, разглядел бы в этом молчаливое достоинство или солдатскую замкнутость. На деле же всё обстояло куда прозаичнее и гораздо сквернее.

Война не была для него историей. Она была застарелой хворью, ломотой в костях, которая предсказывает дождь точнее любого гидрометцентра. О такой хвори не ведут светских бесед. С ней просто живут, стараясь отодвинуть подальше.

Когда же любопытствующие, жаждующие сопричастности к великому, донимали его вопросом: «Ну, как оно там было?», он отвечал коротко:

– Страшно.

Он был шофёром. Возил снаряды, хлеб, измотанных людей, письма с запахом дома, чьи-то последние надежды.

На его руке белел шрам. Ранение, о котором он тоже ничего не рассказывал.

Маленькая, я бинтовала его руку с торжественной серьёзностью. Бинт сползал, путался, но дед сидел неподвижно. Он покорно ждал конца «лечения», глядя в окно.

В комнате пахло аптекой, бабушкиным ворчанием и вечером. Иными словами, тем самым густым запахом старых домов, где время течёт лениво, абажур льёт тёплый, яичный свет, а за стеклом с последними петушиными криками, сгущается плотная тьма.

Я вспоминаю это смутно, расплывчато. И думаю, как же так вышло, что вся та жуткая бойня – с разбитыми дорогами, бесконечным страхом, гарью Берлина и чужими криками в ночи – в итоге сжалась для него до семи букв.

Страшно.

Впрочем, всё по-настоящему важное всегда произносится вполголоса. И очень коротко.