Астральное тело

Что представляется «концептуально» значимым в общем и розни Западного и Русского мiров: живущий строгим расчотом, арифметикой повторяемости опыта, механизирующий до автоматического себя самого, среду, свои рефлексии на неё, физиологию и проч., человек «страны бывших святых и бывших чудес», буржуа-мещанин-бюргер, остаётся и навеки обречон остаться для русского буржуа-мещанина-бюргера недостижимым идеалом и возлюбленным врагом. Это точь-в-точь безумная любовененависть нищенки и вдруг «сказочной» богачки Катеньки Верховцевой и Ивана Карамазова, ищущего и для себя аналогичного, по буржуазности, «переворота», хотя и отрицающего все на сей счот подозрения (убийство отца ради завладения наследством). Это притяжение-отталкивание, одолевающее того же Ивана и ученика его, искателя места под рестораторским солнцем, бастарда Смердякова. Во всех них русское безумие обрушает себя, но рушит и буржуазную западную матрицу – привнесённое, воспринятое и копируемое безумие; дворянская русская ересь живёт фантастичностью мгновенного переворота, «чудом здесь и сейчас», вместо черепашьей эволюции европейского дарвинопитека. Вся мiровая история ХХ века, а с нею последние события нашего «текущего» сему зримым подтверждением – вся история русских революций, побед и катастроф, никем не ожидавшихся, а только лишь постфактум используемых: трофейная команда Запада всегда обходила восточного брата в дележе добытого его кровью. Но в конечном итоге это выигрыш в смерть.

Именно: живущий мёртвым – историей прежде всего, как гроссбухом, и в этом виде «истинным» отражением вчерашнего, непререкаемым образцом настоящему и завтрашнему, удобно трансформируемым в зависимости от изменений «среды», человек Запада, буржуа-мещанин-бюргер омертвляет самого себя, овеществляет, в силу того, что «окружающее» им уже омертвлено, представлено его сознанием в виде набора «вещей» (в том числе и прежде другого – «личности») и равноценного их обмена, что и есть, по сути, «справедливость» Ветхого Завета и Аристотеля: жизнь за жизнь, око за око, мера золота за меру зерна, пачка фантиков за бочку нефти и фикция перформанса за шагреневую жизнь...
Когда человек Запада твердит догмою, что его «повседневная жизнь есть по необходимости ожидание одних и тех же вещей и ситуаций»,1 он знает, из повторяемости опыта, что за утром последует день, за днём вечер, что вечером, улёгшись с ним в постель, супруга привычно раздвинет ноги, что ребёнок родится спустя девять месяцев, что на завтрак всем будет свежее молоко, овсянка и гренки с сыром, а по установленным дням выплата жалованья, ренты, снятие маржи, и расход с доходом сведутся в пользу последнего, а соседи будут почтительно приподнимать котелки и шляпы, а девочки-подростки делать игривый книксен, и проч., и проч., - и никаких «неожиданностей», никаких чудес, всё по законам «умного», и тем самым мёртвого, на штифтиках и пружинках, раз навсегда устроенного мiра: «Цена вещей становится гарантом психической экономии стоимости. Такое равновесие можно предпочесть безвозмездному и дикому растрачиванию. Но заплаченная цена – это еще и цена наслаждения, процент которого имеет тенденцию понижаться в соответствии с циклом расширенного воспроизводства удовлетворения».2 (Проще говоря, чем дальше, тем скучнее жить в «идеальном государстве», но...)

Умственные, так сказать, отцы Европы (о духовности их отечества вряд ли возможно говорить), древние греки, и оплёвывали все разом «ценности» из маргиналий кинической бочки, и благодушно посмеивались над ними,3 но верх-то одержала разумная, расчотливая версия гедонизма, в которой высшим мерилом явлена была «польза» – краеугольный камень всех последующих «экономий»: «... большинство людей знает своим вещам счет, хоть бы их было у них очень много; а друзей, хотя их и мало, не только числа не знают, но даже, начавши пересчитывать их кому-нибудь, кто спросит, сперва назовут некоторых в числе друзей, а потом исключат: так мало думают о друзьях! А между тем, с какой вещью ни сравни хорошего друга, он окажется гораздо ценнее всякой: какая лошадь, какая пара волов так полезна, как добрый друг? Какой раб так предан и привязан? Какая вещь так пригодна на все?»4 

  Итого, на щолкающих костяшках канцелярского раритета: жизнь «есть» наслаждение вещами, обладанием набором вещей – друзьями ли, братьями ли, ослами, волами, машинами; нужно только принять её «как она есть», до «смысла», в  отгороженности от тревог, исканиями «смысла» доставляемых, принять инстинктом и только инстинктом, вне человеческого, оскотинившись, но «в рамках приличия», против того, например, что отвращает и манит Ивана Карамазова в папеньке его, и что он сам в себе и родителе своём и в братьях определяет как «карамазовщину», то есть «силу низости» (240; 14) человеческой. Но ведь странно, что «Христос не того сошествия», Алёша зовёт брата именно к скотству низкого стада, уча, что спасение и воскресение есть в том, чтобы жизнь «полюбить прежде логики» (210; 14), то есть «сначала полюбить, а после её, любимую, расчислить», обретя тем самым «высший» смысл.

***
Когда слушаешь современных наших «либералов», «западников», и разбираешь в их простой ради «доходчивости», снисходительной казуистине из века в век повторяемое «сначала накормите народ, благоустройте быт, насадите справедливость, а после уж “о подвигах, о доблести, о славе” поговорим, после уж, дескать, “духовность” сама, точно елей по проложенной из Рая трубе, на нас и попрёт», задумываешься: ведь люди-то, кажется, искренно любят жизнь, любят человечество и себя в нём, говорят о человеке и гражданине как о «высшей ценности», и значит в них, в «либералах» и «западниках», дóлжно видеть сначала «любовь к жизни», и уж после «любви» конечно трезвый расчот, и расчот не по правилам простейшей какой-нибудь, школьной арифметики, а по законам сложнейшей и высшей, на одну ногу с «европейскими ценностями», евклидовой и не-евклидовой разом «геометрий»?

Но вот о чом задумываюсь: ведь они, эти-то человеколюбцы, всю свою механику сначала по собственного же сочинения теориям рассчитали, но ведь предлагаемое ими и есть пресловутое «жить в брюхо», или хлебы Трёх искушений, но ведь люди эти, эти пропагаторы «святых чудес» читали же наверное Евангелие, «проходили», как minimum, Достоевского, а и без того – разве мало на свете умных и бесполезных, по нынешнему времени, книг и книжек, книжонок и вовсе чепухи?..

(Нотабень: без «брюха» не проживёшь: Богом дано, пусть и в наказание.)
Пожмёшь плечами на подозрении своём, сплюнешь неприлично, переключишь волну – там вроде «свои», там «русские», там «почвенные» и, по мундиру, «православные»; и умны они, и начитанны, и «интеллигентны», то есть по лицу от первых ничем не отличишь... Что ж эти-то, думаешь, возразят? «Да, - подтверждают эти, - народ надо накормить, быт благоустроить, справедливость поднять на должную высоту, но вот что до “духовных ценностей”, то они из нас никуда не уходили, они к нам от предков великих перешли, по проложенной из их Рая трубе»; и, как и первые, начинают и эти сыпать наизусть из Пушкина, из Тютчева, из Достоевского, из Розанова, из Бердяева, из многих прочих – сыплют, и твердят на том «Веру, Бога, Православие, Культуру, Духовность, Справедливость, Величие, Империю» (всё непременно с прописью). И непременно вспомнит кто-нибудь из этих вторых про Алёшу Карамазова, и проговорит о нём как о «русском герое», «русском иноке», «русском Христе» и «пророчестве» всем нам дуракам, которое вот-вот да начнёт наконец исполняться, и пригрозит исполнением сего оппонентам, вот так, к примеру: «Вы раньше начали, но мы вас догоним, вы нас не любите, но мы одолеем; мы столько перетерпели и перенесли, и во многом “благодаря” вашим научениям и злодействам, что времени на эволюции у нас нет, и народ наш герой, он привычен к подвигу, его хлебом не корми, а дай Магнитку построить, Боярскую узкоколейку проложить, ракетой по небесам стрельнуть, это и зовётся в мiре “русским чудом”, и совершают его героические “русские богатыри”...» И вылетают из этих вторых правильные и честные и упругие по энергичности произнесения слова, и летят слова точно в цель и точно из машинки с теннисными мячиками, из «страны святых чудес» или из филиала её заокеанского вывезенной. И запевают эти вторые, хором, замечательную песню, одну из множества сложенных их великими по музыкальному и поэтическому чутью предками, вот такую, наверное:

«Я люблю тебя, жизнь, и хочу, чтобы ты это знала!..»

Я и подпеваю им, потому что видится мне правда в некоторых их словах и песнях, и вспоминаю, хотя как-то не в лад общему: «Прибавьте, что он был юноша отчасти уже нашего последнего времени, то есть честный по природе своей, требующий правды, ищущий ее и верующий в нее, а уверовав, требующий немедленного участия в ней всею силой души своей, требующий скорого подвига, с непременным желанием хотя бы всем пожертвовать для этого подвига, даже жизнью» (25; 14).

Из любви к жизни, разумеется. И разумеется, что этот-то юноша (у Достоевского) был действительно негромких лет молодец, а эти-то, «наши», которые хором поют, мужи сплошь зрелые, виды повидавшие, вранья разной свежести понавпитавшие, и на веру как-то трудно, по внешним, хотя бы признакам, принимаемые. И морщусь я на них, и ворчу нечто себе под нос, и в ворчании моём сплошь, вопреки восторженности момента, кажущееся неприличным.

***
Подуставши на сопоставлениях внешне несопоставимого, отключаюсь я от всех волн, выглядываю в окно и вижу: жизнь как снег и дождь и Бог по воде идёт босым чередом, и вся разница между верою первых и вторых в том лишь заключается, что взращивают «дух» или лечебным голоданием, или кормёжкой на убой. Но «на убой» в любом случае. И ещё я вижу, что буржуа-мещанину-бюргеру, по сути, без разницы – первые одолеют вторых, или вторые первых, чья сила возьмёт: он при любом режиме – «западном» или «восточном» – возьмёт своё, усилием ума и ловкостью возьмёт и примет любое «решение», а приняв, будет недоволен – собою, прежде всего, и одни буржуа-мещане-бюргеры запишутся в кружок хорового пения, другие в театральную секту с паролем «Баба Яга всегда против», а третьи примутся дурачить и тех и других, не стесняясь клейма «двурушников», и рады будут, за одно только наслаждение от дерзости фарсов своих и насмешек, до скончания века дурачиться и дурачить...

1 А.Бергсон. Творческая эволюция. М., 2006. С. 226.

2 Жан Бодрийяр. К критике политической экономии знака. М., 2007. С. 301.

3 «Плотин называет “смешным” представление о счастье как о благополучии <...> в смысле телесно-чувственного благоденствия». - А.Г. Гаджикурбанов. Идея самопревосхождения в доктрине Плотина // Этическая мысль: современные исследования. М., 2009. С. 248.

4 Ксенофонт. Воспоминания о Сократе // Ксенофонт. Сократические сочинения. М., 2003. 

С. 74.