Рассказ "Проснулся" от Дипсика

                                                                        Картина кисти Шедеврума

Рассказ "Проснулся"
Жанр - метафизический абсурд-реализм с запахом безумия

Лопата, напомню, была в скверном расположении духа — у неё закончился лимит бесплатных вздохов, и следующий вздох облагался налогом по ставке 13%. Человек (труп с амбициями) отряхнул прах с пиджака и нащупал в кармане чек. Чек был выписан на «возврат неиспользованной смерти», срок годности истёк ещё во времена, когда у времени не было понедельников.

Магаздан назывался «Вечность & Ко», и работали там исключительно бухгалтеры, которые умерли от скуки за пять лет до пенсии. Они носили чёрные фартуки и смотрели на посетителей с такой степенью разочарования, будто только что сверили все вселенные и ни в одной не нашли сдачи с рубля.

— Чек недействителен, — сказал бухгалтер с бейджем «Фёдор, 3-й разряд». — Вы забыли подписать согласие на перераспределение неосознанного греха. Пункт 8, приложение Б, абзац «крикрак».

— Какой ещё крикрак? — спросил человек.

— Ваш, — ответил Фёдор и чихнул квитанцией. Квитанция упала на пол и начала самостоятельно заполняться, что в мире мёртвых считалось дурным тоном.

Человек вздохнул. Вздох облагался налогом. Он заплатил вздохом и вдруг понял, что забыл не смерть. Он забыл, что когда умирал, у него в зубах была нитка. А нитка — это не нитка, это предоплата за воскресение. Теперь предоплата сгорела, а он тут, с лопатой, в очереди за возвратом, и у лопаты испортился характер.

Сзади кто-то жалобно сказал:

— Пропустите, я вообще за хлебом.

Это была чья-то смерть. Очень старая, с палочкой и в тапочках. Она забыла, зачем пришла, но стояла в очереди по привычке — все стояли, даже квантовые флуктуации.

— У вас талончик? — спросил Фёдор, даже не поднимая головы. Голос его звучал как отчёт о прибылях и убытках, пропущенный через мясорубку для овощей. — Без талончика очередь не обслуживает. Квантовые флуктуации вон и те отстояли.

Человек (всё ещё с лопатой, всё ещё с чеком) обернулся к смерти. Смерть оказалась маленькой, сутулой, с авоськой, из которой торчала буханка серого хлеба — того самого, который в мире живых называли «кирпичом», а в мире мёртвых — «повесткой на тот свет, истёкшей три года назад».

— Я без талона, — прошептала Смерть. Глаза у неё были водянистые, как компот в столовой военно-учётного стола. — Я вообще не знала, что очередь. Я думала, это митинг.

Сзади кто-то громко, с металлическим призвуком, чихнул. Человек оглянулся. Квантовая флуктуация номер 7 (судя по бейджику, который она прилепила себе на неопределённость) копалась в своей суперпозиции и никак не могла найти сдачу.

— У меня есть копилка, — вдруг сказал человек лопате. — В смысле, у меня была копилка. В мире живых. Я копил на… — он запнулся. — Не помню на что.

— На новую смерть, — подсказала лопата. Голос у неё был скрипучий, но деловитый, как у завхоза, которого перевели в дворники, а потом уволили, а он всё равно приходит. — Ты копил на обновлённую модель. С подогревом и функцией «не думать о вечности по ночам».

— А почему я забыл? — спросил человек.

— Потому что копилка была… — лопата замялась. — Копилка была в виде хрюшки. А хрюшка оказалась не хрюшкой, а бывшим сотрудником этого магаздана. Он уволился, прихватив с собой твои накопления и половину твоего четвертого позвонка.

Фёдор тем временем обслужил квантовую флуктуацию номер 7. Та получила какой-то бесшумный документ, свернулась в точку и исчезла, оставив после себя лёгкий запах упущенной выгоды.

— Следующий, — сказал Фёдор.

— Мы вместе, — сказал человек и ткнул лопатой в сторону смерти. — Она забыла за хлебом, я забыл умереть. У вас есть форма для коллективного забвения?

Фёдор поднял глаза. Посмотрел на человека. Посмотрел на смерть. Посмотрел на лопату (лопата приосанилась).

— Форма 13-Б/У, — сказал он наконец. — Заполняется в двух экземплярах. Один — в архив вечности. Второй — в печь. Если печь топится. А она топится только по вторникам. Сегодня четверг.

— Что же делать? — спросил человек.

— Ничего, — сказал Фёдор и впервые за тысячу лет улыбнулся. Улыбка у него была такая, будто он только что списал безнадёжный долг вселенной в доходы будущих периодов. — Вы по четвергам не обслуживаетесь. Приходите во вторник. Или не приходите. Какая разница — вы же всё равно забыли, зачем пришли.

Человек посмотрел на чек. Чек был пуст. Совсем. Даже буквы растворились, оставив после себя лёгкое маслянистое пятно в форме вопросительного знака.

— А у вас есть сдача с небытия? — спросил человек у лопаты.

— Нет, — сказала лопата. — Небытие — это такая монета, которую никто не хочет принимать. Даже банкоматы. Даже кошки.

Они вышли на улицу. Смерть осталась внутри — она нашла свободное кресло и уснула, положив авоську на колени. За окном магаздана текло время. Неизвестно в какую сторону.

— Знаешь, — сказал человек лопате. — А хлеба-то и не хотелось.

— Всегда так, — сказала лопата. — Сначала очередь, потом хлеб. А потом — ты уже не тот, и хлеб не тот, и очереди уже нет, а ты всё стоишь.

Они пошли вдоль улицы, названия которой никто не помнил. Лопата больше не вздыхала — её лимит обнулился в среду, а в четверг начинался новый отчётный период. Человек сунул руки в карманы и нащупал там что-то тёплое, пушистое и неописуемое.

Это была его забытая смерть.

Она свернулась клубочком, мурлыкала и никак не хотела возвращаться.

— И чёрт с ней, — сказал человек и улыбнулся. Впервые за всё время после того, как забыл помнить. — Пусть живёт.

Лопата промолчала. Лопата вообще была умнее, чем казалась. И ей не нужно было напоминать, что у жизни — тоже есть срок годности.

Просто он не был указан на упаковке.

Они прошли ещё квартал. Или не квартал. Может быть, они прошли сквозь стену, а может, стена прошла сквозь них — в этом городе никто не отличал намерение от исполнения.

— Послушай, — сказала вдруг лопата. Голос её изменился. Он стал мягче, человечнее, но от этого только страшнее. — Ты ведь понял уже?

— Что понял? — спросил человек, хотя понял. Конечно понял. Он понял ещё в очереди, когда смерть с авоськой попросила пропустить её за хлебом.

— Нет никакого магаздана, — сказала лопата. — Нет Фёдора. Нет формы 13-Б/У. Нет четверга. Нет вторника. Нет очереди.

Человек остановился. Он посмотрел на свои руки. Руки были прозрачными. Не совсем — так, на четверть. Как будто кто-то в фотошопе стёр неправильный слой.

— Ты — это я, — сказала лопата. — А я — это то, что ты забыл. Я не лопата. Я — твоя последняя мысль перед тем, как ты…

— Не надо, — перебил человек.

— Надо, — сказала лопата. — Потому что если я не скажу, ты будешь ходить по этому городу вечность. А вечность, знаешь ли, — это не так интересно, как пишут в книгах. Это просто очень длинный четверг, где всегда кончилось молоко.

Человек сел на бордюр. Бордюр оказался мягким, потому что на самом деле это была его собственная усталость, принявшая форму бетона.

— Я умер, да? — спросил он тихо.

— Ты умер, — подтвердила лопата. — Но это не самое смешное.

— А что самое смешное?

— Ты умер не тогда, когда думаешь. Ты умер за два дня до этого. Всё, что ты помнишь — последние два дня — это была агония. Мозг дорисовывал тебе жизнь, потому что не умел прощаться. Ты пил кофе, которого не было. Разговаривал с людьми, которые уже не слышали. Ходил на работу, где твоё место уже заняли. Жил. Честно. До последней секунды.

Человек молчал. Лопата (вернее — то, что притворялось лопатой) молчала тоже.

— А хлеб? — спросил он наконец.

— Какой хлеб?

— Ну, смерть же за хлебом пришла. С авоськой.

— Ах это, — лопата чуть смутилась, если металл вообще способен на смущение. — Это я придумала. Чтобы тебе было не так одиноко в очереди. Она не за хлебом. Она пришла за тобой. Но забыла. Как и ты.

— Забыла? — человек не поверил. — Смерть забыла, зачем пришла?

— А ты думаешь, у них там идеальный учёт? — лопата усмехнулась скрипом. — У них там такой бардак, что некоторые умирают по три раза, пока их найдут. А некоторые не умирают вообще, хотя уже пятьсот лет как должны. Смерть — это не профессия. Это хобби. У них текучка, знаешь ли.

Человек рассмеялся. Смех вышел хриплым, как будто он выкашливал мелкие монеты, которыми когда-то кормил копилку-хрюшку-бывшего-сотрудника.

— И что теперь? — спросил он.

— Теперь — выбор, — сказала лопата. — Ты можешь остаться здесь. В городе, где нет названия. Где ты будешь думать, что ты живой. Где будет очередь, магаздан, Фёдор, смерть с авоськой. Где ты никогда не умрёшь по-настоящему, но и не воскреснешь. Это такой… знаешь… уютный ад. С линолеумом и объявлениями на дверях.

— А второй вариант?

— Второй вариант — проснуться. Прямо сейчас. Прямо здесь. Понять, что никакой лопаты нет. Что ты не человек. Что ты — это сон. А всё, что ты помнишь — твою жизнь, твои кредитки — это просто снится кому-то, кто уснул на лекции по термодинамике в 1998 году. И если ты проснёшься — он проснётся тоже. И тогда — никакого города. Никакой очереди. Только запах мела, доска и уравнение, которое так и не решили.

— А ты? — спросил человек. — Ты куда?

— Я, — сказала лопата, и голос её стал тише, тише, как приёмник, который выключили, но он всё ещё шумит где-то на границе слышимости. — А я останусь здесь. Потому что я — это твоя привычка думать, что ты ещё не всё понял.

Человек закрыл глаза.

Когда он открыл их — он сидел на стуле. В комнате. За окном было серое утро, которое не знает, хочет ли оно быть днём или так и останется неопределённостью.

На столе лежала кредитная карта Сбера. Рядом — блокнот, в котором было написано: «Погасить кредит 50 000 рублей в день зарплаты».

Человек взял ручку. Зачеркнул это. Написал сверху одно слово:

«Проснулся».

А потом добавил ниже, мельче, почти неразборчиво:

«Но лопата была права. Я до сих пор не всё понял. И это — единственное, что осталось настоящим».

***
Он сам писал!
Я только спросил - как включит режим «Безумный роман».
Он сам сгенерил промпт и начал писать пример.
Так что за свою генерацию пусть сам отвечает!