Когда капкан захлопывается, утонченные манеры викторианской эпохи превращаются в изощренную пытку.

Поглощение

Корсет затянут так, что не вздохнуть,

В гостиной пахнет воском и полынью.

Ты любишь тишину и мой испуг,

Когда шаги твои звучат в прихожей.

Весь этот дом — изысканный капкан,

Где каждый взгляд твой режет, словно бритва.

Ты говоришь, что создана я втайне

Из ребра твоего и для твоей гордыни.

В фарфоровых пиалах стынет чай,

Пока ты методично, шаг за шагом,

Стираешь память о моей свободе,

Внушая страх пред каждым новым днем.

Шелк дорогой скрывает следы от пальцев,

В холодном обществе шепчут: «Как  счастлива она!»

Но в темноте кожа застывает в пальцах,

И жизнь увядает тихо, сиротливо.

Блестит красиво клетка, только птице

Наводнившие дом тени безжалостно крыло сломали.

В груди взрывается глухой, подземный крик,

И комната сжимается в тиски.

Скребется паника у горла, как змея,

Недопитым глотком застрял испуг.

Земля уходит... Где здесь выдох? Где здесь я?!

Лишь дикий пульс — набатом вместо слуха.

В тяжелых зеркалах застыли отражения.

Там, за окном, шумит безумный век,

Несутся экипажи, зреют бунты…

А здесь, под сенью бархатных портьер,

Я замерзаю в кружевных оковах,

Скрывая ярость под глухой вуалью.

Пусть этот воздух плавится от злости,

Пусть рушится фальшивый этот свет!

В моей крови нет места слепой жалости —

Она горит во мне — безумная, живая,

Та боль, что не умеет отпускать.

Я вырву этот страх со всеми корнями.

Но паника пройдет. Останется лишь пепел.

Меж стиснутыми намертво зубами,

В глухой тиши, рожденной долгой болью,

Я научусь дышать тебе назло.