Болезнь, бред и хтонь. Немного о шестой главе Щелкунчика

(Сам текст вот тут: https://author.today/reader/587879)

И вот он, очередной гофманский перевертыш. Только что - великая кукольная битва, эпическое полотно, удостоившееся похвалы аж целого генерал-фельдмаршала (см. рассказ о пятой главе), геройство, отчаяние, эмоции вихрем...

И вдруг бенц - совершенно, абсолютно прозаическое: девочка опасно порезалась, чуть не умерла от кровопотери, заигравшись после вечера с подарками, и теперь ее и поругать-то нельзя - болезнь взяла упрямицу под надежную защиту. И взрослые осознают, насколько все еще хрупко и опасно, а Мари пока не очень. Совершенный реализм. Вот вообще все объясняется буквами на бумаге, правда?

Придя в себя после долгого и тяжелого забытья, Мари поняла, что лежит она в своей кроватке...; а в незнакомце, сидевшем у ее изголовья, она скоро узнала доктора Вендельштерна, который тихонько проговорил:

— Наконец-то она очнулась!

Тут подошла и матушка, глядя на Мари как-то нерешительно и вместе с тем пристально.

— Ах, милая мамочка, — пролепетала та, — ведь все гадкие мыши убежали же, а мой славный Щелкунчик спасён?

— Опять сказки про Щелкунчика? И при чём тут мыши, Мари? — отвечала мать, — Кроме того, ты всех нас очень перепугала и заставила поволноваться этой ночью... 

Ты вчера заигралась допоздна, задремала над игрушками, и вполне возможно, что какой-нибудь случайно выскочивший мышонок... напугал тебя; отскочив в сторону, ты ударилась локтем о дверцу шкафа и очень сильно порезалась. Господин Вендельштерн, который удалял застрявшие в ране осколочки, говорит даже, что, если бы стекло повредило вену, ты или никогда бы не смогла больше двигать рукой, или потеряла бы опасно много крови.

Слава Богу, я проснулась где-то около полуночи и, не найдя тебя, пошла в залу. Ты лежала возле самых дверей шкафа, вся в крови, без сознания. Увидев это, я чуть сама не упала в обморок от ужаса. Вокруг тебя были разбросаны оловянные солдатики твоего брата вперемешку с твоими куклами, разломанные фигурки-"девизы", пряничные человечки… Щелкунчик лежал отчего-то на твоей пораненной руке, а рядом с тобой валялся твой башмак с левой ноги.

— Но, мамочка, милая мамочка, — перебила Мари — Вы же сами видите, ведь это были следы великой битвы между куклами и мышами; а испугалась я, только когда мыши хотели схватить бедного Щелкунчика; он был у кукол командир! Вот я и бросила башмаком в мышей, а дальше ничего не помню…

Тут доктор Вендельштерн как-то странно подмигнул матери, и она очень мягко сказала:

— Хорошо, хорошо, доченька, успокойся и не волнуйся больше; всех мышей прогнали, а твой славный Щелкунчик здоров, весел и стоит, как и прежде, в шкафу.

Тем временем в комнату вошел отец и обратился к доктору Вендельштерну. Говорили они долго, после чего советник медицины сам сосчитал дочкин пульс, и Мари услышала: «Рана… Горячка…»

Пришлось Мари провести несколько дней в постели и пить горькие лекарства, хотя у неё ничего не болело, если не считать неприятностей с рукой.

Ребенку не перечат, "сказки про Щелкунчика" не оспаривают, успокаивают и со всем соглашаются. Дело откровенно труба. Отец даже сам считает пульс в присутствии коллеги - неслыханное нарушение этического кодекса! Мелочь, казалось бы - но показательнейшая. Все стоят на ушах. Ребенок между жизнью и смертью. Не теребят, не упрекают, ходят на цыпочках и надеются на лучшее. И так несколько дней.

А где же этот гаденыш? То бишь спасеныш? Щелкун который? В шкафу его, разумеется, нет, это ложь во спасение, окровавленную куклу никто на выставку не поставит. И где, черт побери, носит крестного, который всю кашу и заварил? Так отсиживаются оба в кустах. Страшно. Причем один бубнит - ты мне еще нужна, мало помогла, еще помогать нада! А другой тихо лежит на дне и ругается: Столько усилий по внедрению к человекам, а они, оказывается, не игрушечные и хрупкие. Но ура, вроде бы обошлось, и вот уже появляется виновник торжества:

 дверь отворилась, и вошел крестный Дроссельмайер, говоря:

— Ну-с, хотел бы я удостовериться собственными глазами, как обстоят дела у нашей больной, израненной Мари.

Но едва завидела Мари желтый сюртучок крестного, как перед глазами ее вновь живо предстала картина той ночи, когда Щелкунчик проиграл битву с мышами; и, не желая того, она громко воскликнула:

— Ах, крестный, ты был такой гадкий; я-то прекрасно видела, как ты сидел на часах и закрывал их своими крыльями, чтобы часы не били громко и не распугали всех мышей; и я хорошо слышала, как ты звал Мышиного Короля! Отчего, отчего ты не поспешил на помощь Щелкунчику, отчего ты не помог мне, гадкий крестный? И еще скажи, что это не ты виноват, что я, вся больная и израненная, должна лежать в постели?

Тут мать спросила испуганно:

— Да что с тобой такое, Мари, детка?

Но господин Дроссельмайер вдруг загримасничал, скорчил невозможную рожу и заговорил скрипучим монотонным голосом:

— Чтобы не было печали, надо часикам ворчать...

И дальше несет все более пуржистую пургу скверными стишатами. Причем приходит не с участием, не справляется о здоровье, не выражает сочувствие - неее, просто убедиться хочу, как оно там все. А когда девочка ему в глаза говорит, что он дрянь, и вел себя по-дрянски - вообще не смущается, а корчит рожи и бредит вслух и громко. Бедная мать не знает, что и думать. Ладно ребенок - у нее рана и горячка, а этот-то что творит?

Мари, широко раскрыв глаза, глядела на крестного; он стал совсем другой, еще безобразнее, чем обычно, и при этом нелепо махал взад вперед правой рукой, точно кукла-марионетка на веревочке; и если бы рядом не было мамы, Мари наверное очень-очень испугалась бы. А вот Фриц, проскользнувший между тем в комнату, разразился громким хохотом.

— Ну, крестный, — воскликнул он, до чего же ты чудной сегодня, а? Дергаешься, как мой паяц, а того я давным-давно забросил за печку!

Мать, оставаясь по прежнему серьезной, отнеслась к господину Дроссельмайеру:

— Странные, однако, у Вас шутки, господин надворный советник. Потрудитесь объяснить, что это было?

— Да боже мой! — рассмеявшись, отозвался тот, — ужели и Вы не помните моей славной песенки, песенки часовщика? Я ее всегда пою пациентам вроде Мари.

Очевидно, что начинается очередная чертовщина: и Мари, и мать постепенно входят в транс от той бессмыслицы, которую несет милый крестный, и лишь забежавший с мороза Фриц не поддается и ржет, разбивая свеженаведенные чары, так что хтонь вынуждена временно перегруппироваться и отползти - "Да это ж я так, шуткую, деточку повеселить".

Матери, ясное дело, все это вот ни разу не смешно, у нее ребенок чуть не погиб, а теперь это чудище еще глумится. Она подчеркнуто холодна и официальна, но его это не смущает ну вот вообще никак. Тут все хорошо - и "славная песенка часовщика", и "всегда пою таким пациентам". Так и подмывает спросить - а скольких ты уже с ума-то свел, дорогой?

И дальше - отводит всем глаза, переключая внимание. Сначала замечает вскользь, что Мышиному Королю глаза выцарапать было "невозможно", а потом щедрым жестом выдает починенного уродца. Классическое "Сначала огорошить, а потом озадачить", прямо по учебнику для манипуляторов:

— Ну, не сердись, что я не выцарапал Мышиному Королю сразу все его четырнадцать глаз; это было, увы, невозможно; а вот сейчас я могу тебя кое-чем порадовать.

Говоря это, господин надворный советник полез в карман и неторопливо извлек из его глубин… кого бы вы думали? — да, конечно же, Щелкунчика, здорового Щелкунчика, которому он весьма искусно вставил потерянные было зубы и вправил вывихнутую челюсть. Мари так и ахнула от восторга, а мама, улыбнувшись, сказала:

— Ну, видишь теперь, до чего добр крестный к твоему Щелкунчику?

— Но всё же признайся, Мари, — перебил ее господин Дроссельмайер, — признайся честно, что и ростом Щелкунчик не вышел, и красавцем его не назовешь. А вот откуда в семействе его взялось такое уродство — как раз об этом я и хотел рассказать, если, конечно, тебе это интересно. Или, быть может, ты уже слышала историю про принцессу Пирлипат, ведьму Мышимру и про часовщика-искусника?

— Послушай-ка, крестный, — встрял тут совсем некстати Фриц, — вот зубы ты Щелкуну вставил, это правильно, да и челюсть у него больше не шатается, а меч-то его где? Ты почему не нацепил ему меч?

— Ох, — весьма неохотно отозвался господин надворный советник, — все бы тебе ворчать да придираться, дружочек! Что мне до его меча? Я врачевал недуги телесные, а меч пусть добывает себе где хочет.

Вообще миленько. Отвлек, пообещал сказочку рассказать, и даже тут не утерпел - снова пристает "зачем тебе этот урод?". И на Фрица зол - тот вдруг про меч спрашивает, как некстати, девочка-то, может, и не заметила бы, а этот... юный солдафон, чтоб его...

То есть всей помощи от крестного Щелкуну - поправил челюсть и укрепил зубы, как и ожидалось, собственно, с самого начала. Функциональность орехокола восстановлена, радуйтесь. А что деревяшка теперь вообще беззащитна и обесчещена - ее проблемы. Хочешь жить - меч сам добывай. До чего же добр крестный, прямо медовый-сахарный. И сказку рассказывать пришел. Больной девочке.

Хорошую такую сказочку. Причем явно не в первый раз. Смотрим на реакцию матери: 

— Ну, Мари, — продолжал господин Дроссельмайер, ответь, знаешь ли ты историю о принцессе Пирлипат?

— Да нет же, — отозвалась та, — расскажи, милый крестный, расскажи скорей!

— Надеюсь, — вступила в разговор мать, — надеюсь, господин надворный советник, сия история по своей ужасности не превзойдет обычные Ваши повествования?

— Никоим образом, госпожа советница, — отозвался Дроссельмайер, — то, что я имею честь доложить, напротив, весьма и весьма забавно.

— Рассказывай, крестный, ну же! — закричали дети, и господин надворный советник начал свой рассказ, который назывался

«Сказка про крепкий орешек»

То есть мать более чем в курсе, что сие недоразумение, облеченное высоким титлом, - подлинный мастер пугалок, и далеко не в первый раз приготовляется поразить ее детушек очередной хоррор-стори. Ну, белье-то постельное не ему потом менять, так что...

А "забавное" - понятие ох, и растяжимое. Но хтонь честно старается. И рассказывает "сказку в сказке".

Длинную - аж на три вечера и три главы. 

Что же, выдохнем и мы, успокоимся и приготовимся к смене регистра.