Паяцы, девизы, мышиные какашки и золотые пряники. Пятая глава Щелкуна

И вот - не прошло и недели - как я продолжаю вещать про очередную главу из "Щелкунчика".

Итак, глава пятая. "Сражение". 

В четвертой главе локоть Мари уже разрезан осколком стекла из дверцы волшебного шкафа, и вся пятая приобретает очертания не то сна, не то бреда, не то разгула.

В двух словах о сюжете - Щелкун собирает войско дендрофекальным способом, по принципу "я тебя слепила из того, что было", и ведет яростную и беспощадную битву с мышами вроде как по всем правилам воинского искусства (скажем, в разумении семилетней девочки - а той девятилетний братишка с упоением что-то такое выдавал, в общем, Рабинович напел). 

Ну и, разумеется, Гофман не отказывает себе в удовольствии поглумиться, где только можно. Вот, к примеру, как Щелкун подбадривает готового сорваться в истерику паяца:

Щелкунчик бегал взад-вперёд, обращаясь к войску с приветственным словом.

— А трубачи-подлецы и не думают делом заняться! — сердито крикнул он, а затем быстро обернулся к бледному Панталоне, длинный подбородок которого что-то очень уж трясся, и торжественно произнес:

— Генерал, мне известны доблесть и опыт Ваши; главное сейчас — не теряться и улучить момент; посему возлагаю на Вас командование всею артиллерией и кавалерией; но коня Вам не надобно — ноги у вас и без того длинные и для галопа вполне сносные. Исполните же предначертание Ваше.

И Панталоне тут же приложил к губам свои тощие длинные пальцы и свистнул так пронзительно, будто разом затрубили сотни маленьких звонких труб.

Кстати, ничего не напоминает? А мне очень. Фагота. Помните? "Свистнуто, не спорю. Действительно свистнуто". Но я отвлекаюсь. А раз уж отвлеклась, хочу еще раз восхититься этим вот гофманским смешением стилей - от пренебрежительно-разговорного до пафосно-выспреннего, и все это в пределах одного абзаца. Коня не дам, скачи на своих на двоих, дылда, но - исполните же предначертание Ваше, о генерал. 

Или вот сцена в шкафу с куклами-зрительницами великого сражения, Клерхен и Трудхен:

Мыши развертывали все новые и новые силы, а маленькие серебряные пилюльки, которыми они очень умело кидались, били уже по стеклянным дверцам шкафа. Там метались Клерхен и Трудхен, в отчаянии заламывая ручки.

— Неужели я погибну во цвете лет — я, самая хорошенькая на свете кукла! — причитала Клерхен.

— Для того ли я себя блюла и консервировала, чтобы испустить дух в четырёх стенах? — вопила Трудхен.

Наконец они упали друг дружке на грудь, обнялись и заревели, да так, что слышно было всем, несмотря на изрядный грохот, стоявший кругом.

Куклы изъясняются ну ах как блааародно, и при этом причитают, вопят и ревут ультразвуком, перекрывая шум сражения. Бабы, чо. Ну, или это что-то на кукольном. Но впечатление производит убойное, простите за военный каламбур-с. Кстати о военном.

В монографии 2001 года Рюдигер Савранский, ой, простите, Сафрански, утверждает, что мастерство батальной сцены "Щелкунчика" по достоинству оценили такие знатоки, как Сикст Эмпирик, Марциан Капелла, упс, простите, Карл Август фон Харденберг и Август Найдхардт фон Гнайзенау. Один из которых был государственный муж, а другой аж целый генерал-фельдмаршал. 

Ну, цитируя Костика из "Покровских ворот", "Догнать Савранского - это нереально", так что мы даже и пытаться не будем. Раз монографию издал, видимо, были у него на то основания. К тому же как минимум фон Гнайзенау в Познани обретался примерно тогда же, когда и Гофман, и мог действительно читать и отзываться.

Интереснее тут другое: игрушки и мыши сначала упоенно играют в войнушку, а потом начинают осознавать, что игра-то зашла слишком далеко. И вот уже мыши кидаются в игрушек не серебряными пилюльками, а кой-чем похуже во всех смыслах, и бравые гусары Фрица, в страхе за свои модные одежки, позорно бегут с поля боя:

Кавалеристы под началом Панталоне совершили несколько блестящих вылазок и покрыли себя неувядаемой славой, а вот гусарам Фрица пришлось нелегко. Мыши-артиллеристы обстреляли их отвратительными, дурно пахнущими какими-то шариками, оставляющими совершенно безнадежные пятна на их красных венгерках; понятно, что наступать щеголям-гусарам после этого расхотелось.

Очень аккуратное описание. Но от этого не менее неприятное - мышиные шарики, это ж прям оружие массового поражения. Кто мышей хоть раз нюхал, не даст соврать, - запашок от них тот еще. Особенно от отходов жизнедеятельности. Так что игрушки быренько все переходят на левый фланг и делают ноги - те, кому их еще не пооткусывал неприятель.  

Панталоне приказал им перейти на левый фланг, а потом, в упоении своим собственным командованием, он и сам туда перешел, а за ним — его кирасиры и драгуны; то есть получилось, что все они вдруг перешли на левый фланг и пошли домой.

Это вот "и пошли домой" - оно очень детское, очень уставшее. И многое объясняет. А Гофман продолжает издеваться:

Щелкунчик, озадаченный и поражённый, приказал правому флангу произвести отступательный маневр. Но ты, мой слушатель, искушенный полководец Фриц, ты-то наверняка знаешь, что совершить подобный маневр чаще всего означает — просто убежать с поля боя; и, конечно же, сейчас вместе со мной оплакиваешь несчастье, постигшее армию любимца Мари, маленького Щелкунчика! Но отврати свой взор от этой печали, и обозри-ка левый фланг Щелкунчикова воинства; там пока дело обстоит еще очень хорошо, и есть ещё надежда и для полководцев, и для всей армии.

Во время общей ожесточённой схватки из-под комода тихо-тихо выбрались мышиные кавалерийские подразделения, с омерзительным пищанием яростно набросившиеся на левый фланг армии Щелкунчика, — но ах, какое же они встретили здесь сопротивление! Медленно, насколько позволяла открытая местность, перебираясь через порожек шкафа, вперед выдвинулся резервный полк сахарных фигурок-"девизов" под командованием двух китайских императоров — и тут же выстроился чётким каре (каре по-военному значит квадрат).

Сие бравое, пестрое, великолепное воинство состояло главным образом из садовников, тирольцев, китайчат, брадобреев, паяцев, амуров, львов, тигров, а также всевозможных мартышек. И сражались они хладнокровно, доблестно и упорно.

С мужеством поистине спартанским этот батальон Избранных совсем уже было вырвал победу у врага, как некий отчаянный вражеский ротмистр, бесстрашно наступая, бросился на одного из императоров и откусил ему голову, а тот, падая, придавил двух китайчат и какую-то мартышку. Ну, конечно, образовалась брешь, сквозь которую проник неприятель и тут же перекусал весь батальон.

Но сие злодеяние не принесло, однако же, пользы врагу, потому что, стоило лишь какому-нибудь мышиному кавалеристу кровожадно вонзить зубы в храброго противника, как записочка с "девизом", написанная по-печатному, заставляла его поперхнуться и умереть на месте.

Но помогли ли усилия наших храбрецов Щелкунчиковой армии, которая, однажды совершив отступательный маневр, маневрировала все отступательнее и отступательнее, и таяла прямо на глазах? Бедный Щелкунчик с горсткой бойцов оказался прижатым чуть ли не к самым дверцам шкафа.

Про "девизы" вообще шутка гения. С одной стороны, Гофман старательно описывает реальные "девизы" из так называемого трагаканта, особого сорта кондитерской камеди, (попробую отыскать в Нюрнбергском музее игрушек и показать) - их и правда делали в виде разных ярких китч-фигурок, а внутрь клали "записочки, написанные по-печатному" - чаще всего сладкие до безобразия "люби меня, как я тебя", "любовь до гроба" и прочие сусальности.

Вот как пример витрина таких фигурок из музея Бибераха, одной из главных мануфактур производства "девизов" того времени.
Фигурки эти были яркие и жили недолго - их полагалось разламывать при получении, чтобы добраться до "записочки, написанной по-печатному". Камедь из трагаканта - штука прочная, но все же не настолько долговечная. Дарили их обычно как раз на Рождество, но есть не ели чаще всего: покрытая для прочности гуммиарабиком камедь - это сильно на любителя. Да и жалко, если честно. Вон какие красотки были:

А вторым слоем,совершенно серапионтически, - изумительная ирония: мыши гибнут от печатного слова и запредельной сладости "девизов"! Прямо "собрать все книги бы да сжечь", от того печатного слова одни непотребства и потери.

А дальше настает черед пряничных человечков из Торуня. И это тоже очень интересная реалия. Которая, кстати, тоже в переводах часто оказывается в роли той самой записочки, которая в глотке у переводчиков застревает, увы. Город Торунь все, не заморачиваясь, именуют по-немецки - Торном. А пряники там пекут лет семьсот. Во времена Гофмана в моде были фигурки королей, святых покровителей, рыцарей, дам и прочего возвышенного, да еще с позолотой.

Густав Везе открыл в Торуне пряничную фабрику в 1751 году. К 1816 торуньские пряники становятся популярны не только в Польше, но и за ее пределами. В двадцатом веке в какой-то момент ее национализировали и переименовали в фабрику "Коперник", после чего на какое-то время она стала монополистом, а потом развалилась. Это все к теме сражения в пятой главе мало отношения имеет, но как заметки на полях - интересное. 

Вот они, голубчики. Кстати, весьма недешевая штука. А милый крестный дарит их как здрасти. Пустячок. 

наружу выбралось несколько коричневых человечков с золотыми лицами, в золотых шляпах и шлемах (тех самых, родом из пряничного города Торуня), но дрались они так неумело, размахивая руками во все стороны, что ни одного из врагов даже не задели, а вот полководцу своему чуть шляпу не сбили; к тому же неприятельские солдаты вскорости поотгрызали им ноги, опрокинув и это воинство;

И вот финал сцены:

Щелкунчик хотел было перепрыгнуть через порожек шкафа, но… ножки у него были слишком коротки, а Клерхен и Трудхен лежали в обмороке, и помочь ему не могли. Гусары и драгуны весело скакали к себе в шкаф, не замечая своего полководца, и тут, в полнейшем отчаяньи, Щелкунчик воскликнул:

— Коня! Коня! Полцарства за коня!

В тот же самый миг двое вражеских снайперов ухватили его за деревянный плащ; и, победно пища во все свои семь глоток, уже приближался к нему Мышиный Король…

Но тут не выдержала Мари.

— Ах, бедный, бедный мой Щелкунчик! — всхлипывая, крикнула она, и, стащив башмак с левой ноги, изо всех сил запустила им прямо в Короля, в самую гущу сражения!

И в ту же секунду все куда-то исчезло, испарилось, — лишь боль в левой руке стала совсем нестерпимой, колющей; и Мари, потеряв сознание, опустилась на пол…

Снова смешение стилей - тут и "ножки коротки", и "полцарства за коня", и торжественное вещание о грозящей гибели ГГ... И так не рекомендуемое сейчас на всяких литкурсах уточнение про именно левую ногу и левую руку героини...

А на самом деле - предельно логично и кинематографично даже. Левый локоть, как и было сказано, поврежден и вне игры, так что стащить башмак можно только правой рукой. А какой башмак? Правильно, левый, так проще. 

А финал главы вдруг натуралистично жуткий - Мари теряет сознание от кровопотери, падает в обморок, а хтонь озадаченно чешет репу и бормочет: "Ну, как так-то, хорошо ж играли, ты чоооу..." 

Посмотрим, куда же выведет нас сия кривая в шестой главе...