Злой дядя

Четверг. Пятнадцать ноль-ноль. Квартира. Стол. Стул. Я сижу на стуле. Стул подо мной скрипит. Он не рассчитан на такие нервные перегрузки.

Я работаю. Формат называется "удаленный". Удален я от здравого смысла. На экране монитора мигает курсор. Он ждет текст. Текста нет. В голове пустота. Гуляет ветер. Катается перекати-поле из обрывков мыслей.

Заказчик ждет. Начальство ждет.

На столе лежит телефон. Черный. Пластиковый. Гладкий. Аппарат для передачи страданий на расстояние.

Телефон зажужжал. Вибрация пошла по столу. От стола к кружке. В кружке задрожал остывший чай. Мелкая рябь. Как перед землетрясением.

На экране высветилось имя. Петр Ильич.

Петр Ильич — это руководитель. Монумент. Пятьдесят лет. Сто двадцать килограммов чистой корпоративной власти. Человек, который не говорит, а печатает слова в воздухе. Свинцовым шрифтом.

Я взял телефон. Рука вспотела. Пластик скользнул. Я перехватил трубку. Нажал зеленую кнопку. Поднес к уху.

Из динамика донеслось дыхание. Тяжелое. Размеренное. Так дышит асфальтоукладчик перед стартом.

— Геннадий.

Одно слово. Три слога. Пульс подскочил до ста сорока. Желудок сжался в точку. Организм приготовился к эвакуации.

— Слушаю, Петр Ильич.

Голос мой прозвучал жалко. Как писк лемминга.

В этот момент открылась дверь. В комнату вошел сын.

Сыну четыре года. Метр роста. Пятнадцать килограммов разрушительной энергии.

Сын ел вишневое варенье. Процесс шел хаотично. Варенье было на лице. На руках. На футболке. На шортах. Мимо пробегал кот. Сын вытер руку о кота. Кот стал вишневым. Кот посмотрел на меня с осуждением. Ушел под диван. Жить там до лучших времен.

Сын подошел вплотную. Обнял мою правую ногу.

Хлопок. Чваканье. Нога приклеилась к сыну. Сын приклеился к ноге. Идеальная адгезия. Законы химии сработали мгновенно. Мы стали единым целым. Биологическим конструктом на основе сахара и пектина.

В трубке молчали. Петр Ильич набирал воздух. Он собирался уничтожить меня морально. Стереть в порошок. Уволить без выходного пособия.

Сын поднял голову. Увидел телефон. Телефон мигал. Сыну стало интересно.

Он отлепился от ноги. Потянулся к аппарату.

Рефлексы у меня отсутствуют. Я не успел убрать руку.

Сын приблизил лицо к динамику. Вдохнул. И сказал.

— Дядя.

Пауза.

— Пойдем в теремок жить.

Тишина.

Абсолютная, вакуумная тишина. Я перестал дышать. Монитор, казалось, перестал мигать. Кот под диваном перестал линять.

Слова ушли в радиоэфир. Полетели по вышкам сотовой связи. Внедрились в кабинет начальника. Ударились в массивный дубовый стол. Отскочили в кожаное кресло. Вонзились в уши Петра Ильича.

Я ждал взрыва. Ударной волны. Увольнения по статье за дискредитацию руководства.

Молчание в трубке длилось. Секунда. Две. Три.

Пот тек по спине. Холодный. Липкий. Как варенье.

И вдруг динамик ожил.

— Ты что.

Голос Петра Ильича изменился. Исчез металл. Пропал асфальтоукладчик. Интонация стала ровной. Информативной. Сухой.

— Там уже мышка-норушка.

Я открыл рот. Закрыть забыл.

— Лягушка-квакушка, — констатировал начальник.

Он не шутил. Он отчитывался. Он докладывал обстановку на объекте недвижимости.

— Зайка-попрыгайка. Лисичка-сестричка. Волчок-серый бочок.

Перечисление шло по протоколу. Строго по списку. Без нарушений субординации. Никаких неучтенных лиц. Жильцы идентифицированы. Прописаны. Занимают квадратные метры.

Сын слушал. Кивал. Варенье капало на паркет.

— И мишка-топтыжка, — завершил список Петр Ильич.

Повисла короткая пауза. Руководитель производил расчеты. Анализировал вводные данные. Сверял габариты.

— Я туда уже не влезу, — сообщил Петр Ильич. Честно. Без эмоций. Как инженер инженеру.

Аргументация последовала незамедлительно.

— Я пухлый.

Факты. Только факты. Масса тела превышает допустимые нормы для деревянных конструкций без фундамента. Риск обрушения крыши. Нарушение техники безопасности. СНиПы не позволяют. Проект не согласован.

Сын снова кивнул. Логика железобетонная. Если дядя пухлый, в теремок нельзя. Дядя молодец. Дядя знает законы физики.

Я стоял. Держал телефон. Смотрел в стену. Мозг отказывался обрабатывать информацию. Начальник отдела продаж. Человек, уволивший половину штата за опоздания на минуту. Оказался не пущен в теремок по причине превышения весовых характеристик.

Щелчок.

В трубке что-то переключилось. Сказочный протокол был закрыт. Система вернулась в исходное состояние.

— Геннадий, — ударил из динамика свинцовый шрифт.

Асфальтоукладчик завелся.

— Да, Петр Ильич.

Голос мой дрожал.

— Исправленный текст жду ровно в семнадцать ноль-ноль.

Рубленые фразы. Приказы. Никакой пощады.

— Потому что в семнадцать тридцать его надо показывать заказчику. Заказчик ждать не будет. Заказчик суров.

Короткие гудки. Вызов завершен.

Я положил телефон на стол. Посмотрел на часы. Пятнадцать пятнадцать. Времени нет.

Сын стоял рядом. Смотрел на меня. В глазах горел огонь познания.

— Папа.

— Что.

— Я хочу на работу.

— Зачем.

— К дяде.

Я попытался объяснить.

— Дядя злой. Дядя ругается. Дядя увольняет людей.

Сын помотал головой.

— Нет. Дядя пухлый. И знает мышку. Он хороший. Я иду к нему.

Сын развернулся. Пошел в коридор. Липкие шаги. Шлеп. Шлеп. Шлеп.

Я сел за стол. Положил руки на клавиатуру. Пальцы не гнулись.

Из коридора доносились звуки. Сбор экипировки.

Сын притащил в комнату свой рюкзак. Зеленый. С динозавром.

Начал загрузку инвентаря.

Пакет яблочного сока. По ГОСТу. Две сушки. Кусок пластилина.

Далее пошло тяжелое вооружение. Настоящий молоток. Изолента. Синяя. Рулетка.

Сын готовился основательно. Жилплощадь требовалось расширять. Несущие стены укреплять. Делать пристройку для пухлого дяди. Проект предстояло реализовать до семнадцати тридцати. До прихода сурового заказчика.

— Я готов, — сказал сын. Надел рюкзак. Рюкзак перевесил. Сын упал на спину. Лежал как черепаха. Смотрел в потолок.

Я перевел взгляд на монитор.

Текст не был написан. Часы тикали. До дедлайна оставался час и сорок минут.

Кот вылез из-под дивана. Облизал вишневый бок. Посмотрел на меня. Посмотрел на сына с молотком. И ушел на кухню.

Я начал печатать.