Битва с хтонью за сало и никудышный часовщик. Седьмая глава Щелкуна

Ну, что же. Ребенок чуть не умер от кровопотери, восстанавливается медленно, и даже хтони уже ясно, что таки да, заигрались. Пора как-то загладить и искупить. А заодно и выдать предысторию внедрения Щелкуна в тихую жизнь почтеннейшего семейства. Разумеется, под видом сказочки, и никак иначе. 

Посему милый крестный откладывает свои важные дела аж на три вечера, и проводит их у постельки Мари, рассказывая ей "Сказку про крепкий орешек", которая и занимает аж три главы из четырнадцати.

Заверив обеспокоенную мать, что "сия история по своей ужасности не превзойдет обычные... повествования" означенного крестного. Плавали, знают. И тащ кобольд очень добродушно заверяет, что все будет мило и забавно.

Кукольно даже. 

Ну, что ж. Поверим и почитаем теперь вставную историйку. 

И посмотрим на ее начало.

А в начале было сало.

Точнее, не вполне так. В начале жил да был король-холерик. Предельно легковоспламеняющийся. Порывистый и увлеченный. И вот рождается у него долгожданная дочка. Прирожденная принцесса. :) И тут Гофману неймется - не поехидничать не может. Вот как он описывает первую встречу папы и дочки. 

Мама Пирлипат была женой короля и, следовательно, королевой; а сама Пирлипат, едва успев родиться, — прирожденной принцессой.

Впервые увидев свою прелестную дочурку, король-отец пришел в неописуемый восторг; он громко ликовал, приплясывал и скакал на одной ножке вокруг ее колыбели, то и дело восклицая:

«Ух! Видел ли хоть кто-нибудь когда-нибудь где-нибудь что-нибудь прекраснее, чем моя Пирлипаточка?!» — А все министры, генералы, президенты и даже штабные офицеры прыгали вслед за отцом и благодетелем, тоже на одной ножке, и орали: «Нет, никто, никогда и нигде!»

И, разумеется, на протяжении всей сказки идет сплошняком вот этот вот фирменный микс из высочайшего штиля и откровенно детской дурашливости и опрощения. А заодно милый крестный с самого начала показывает, насколько ему наплевать на купола и титулования. Не "августейшая супруга", а "жена короля", а поэтому, так и быть, королева. А Пирлипат - прирожденная принцесса. Пышто ее ж это... а, природили, вот и прирожденная. :)

Скачущий вокруг колыбельки на одной ножке монарх - тоже то еще зрелище. Понятно, что доверять рассказчику - себе дороже, но в любом случае мы имеем либо откровенно невменяемого правителя, либо, что вернее, низведение всего повествования до игры в куклы. Внешность Пирлипат тоже описывается как абсолютно кукольная, стоит только посмотреть на метафоры: 

Личико ее было точно лепесток снежно-белого и нежно-розового шелка, глаза — цвета искрящейся лазури, а локоны — будто завитки золотой пряжи.

Плюс ко всему дитя рождается уже с зубками. Вспоминаем немецких кукол 19 века - как раз такое в моде. Фарфоровая головка, приоткрытый ротик, зубки жемчужные, словом, милота неземная. Правда, ежели увидишь ввечеру - можешь и не проснуться, но то такое...

(1 - C.F. KLING kleine Porzellankopfpuppe, um 1880
2 - Bisque Puppe von Simon & Halbig für Kämmer Reinhardt, Deutschland, 1890er)

Если честно, эти конкретные пупсы выпускались уже ближе к концу столетия (около 1880-1890), а в музей в городе Ню за прааальными из 1816 мне ехать пока жарко и лениво, так что пусть пока побудут как пример. В целом оно не сильно менялось за 70 лет, мода такая и раньше была. 

Так вот. Значит, родилось оно уже с зубками. И тут же их применило по назначению: :)

Пирлипаточка появилась на свет уже… с зубами! С двумя рядами маленьких жемчужных зубок, коими она, спустя два часа после рождения, пребольно укусила за палец рейхсканцлера империи, пожелавшего поближе ознакомиться с обстоятельствами дела; да так, что рейхсканцлер взревел: «Ой-ёй-ей!»

Правда, некоторые до сих пор утверждают, что он заорал: «Ай-яй-яй!» — но единого решения в этом вопросе еще не достигнуто; — в общем, Пирлипаточка укусила-таки рейхсканцлера за палец, и, благодаря этому событию, восхищённое отечество окончательно уверилось, что столь ангельски прекрасному созданию присущи и ум, и характер, и душевная проницательность.

Одним словом, веселилось всё вокруг, и лишь королева была печальна и непокойна; но никто не знал, отчего.

Снова тот же головокружительный микс стилей и откровенное ехидство рассказчика. К тому же начинает милый крестный свою историю и впрямь забавно - толпа придворных, скачущая на одной ножке вокруг колыбельки, прокушенный палец рейхсканцлера... Как вдруг - оп, королева-мать вообще ни разу не веселится посреди этой кутерьмы. Да ладно не веселится, - прямо-таки параноит. И на постпартум не спишешь, не изобрели его еще:

колыбелька Пирлипат очень заботливо охранялась, по приказу королевы. Мало того, что возле каждой двери сидело по телохранителю, в комнате должны были неотлучно находиться шесть нянек, да ещё две — подле самой колыбельки, сторожа её ночь за ночью.

И уж совсем непонятно было (всем это казалось какой-то дурацкой причудой), для чего на коленях у каждой из нянек сидело по коту; няньки должны были гладить котов всю ночь, чтобы те не переставая мурлыкали.

И дальше рассказывается, почему. Все дело в свиньях. Как всегда, разумеется. В тех самых королевских свиньях, которых "давно пора колоть", да в неуемных аппетитах папеньки-короля, обожающего сало и колбасу. 

Тут Гофман отрывается сразу по всем поводам - и про национальную одержимость правильными колбасками, и про вопиющую нищету мелких "королевских дворов" в раздробленной на кусочки своей отчизне - откуда бы иначе под плитой на королевской кухне развелось целое кубло мышей? - и про прижимистость, сочетающуюся с желанием все же пустить пыль в глаза... Все очень, очень типично немецкое, все свое, родное, и все совершенно не для детей. Лотар-рассказчик действительно мастер.

Случилось как-то раз, что ко двору отца Пирлипат съехалось множество замечательных королей и весьма приятных принцев, по каковому поводу были устроены рыцарские состязания, театральные представления и балы — всё в полном блеске.

Король, чтобы как следует показать, что ни в золоте, ни в серебре у него недостатка нет, решил, в кои-то веки, как следует запустить руку в казну, но предпринять что-нибудь дельное. И захотел он устроить огромный колбасный пир (предварительно узнав по большому секрету от главного повара мнение придворного астролога, высчитавшего, что свиней давно уже пора колоть), — после чего втиснулся в карету и отправился лично приглашать всевозможных королей и принцев, — всего лишь на ложку супа, чтобы тем приятнее удивить потом обилием деликатесов.

А вернувшись, он ласково сказал госпоже королеве: «Тебе ли, душенька, не знать, до чего ж я люблю колбаску!»

Королева, разумеется, тут же поняла, что он хотел этим сказать: ей, как и всегда, предстояло заняться столь полезным ремеслом, как приготовление колбас.

Главный казначей тут же, немедленно, доставил на кухню пребольшой золотой колбасный котёл и серебряные кастрюльки; сандаловым деревом затопили огромную плиту; королева повязала свой камчатный кухонный фартук, и вскоре из котла запахло восхитительнейшим колбасным супом.

Неземной аромат вскорости достиг залы заседаний, и король, охваченный внутренним восторгом, не удержался. Пробормотав: «Извините, господа!», он сорвался с места и, в один прыжок очутившись на кухне, нежно обнял королеву, собственноручно помешал немножко золотым скипетром в котле, после чего, успокоенный, вернулся в залу заседаний.

Тем временем наступил очень ответственный момент: сало необходимо было нарезать кубиками и поджарить на серебряных решетках. Все фрейлины удалились, ибо королева, исполненная глубочайшего благоговения и трепета перед августейшим супругом, хотела непременно сама осуществить сие предприятие.

Священнодейстие над кастрюлей колбасного супа. Золотые и серебряные плошки. Сандаловое дерево для плиты. И сам король, сбегающий с заседания, чтоб лично проконтролировать процесс - ну, как еще показать примат свиных колбасок и супа с ними же над любыми делами государственного толка? Не, колбаса - штука архиважная, с этим никто пусть даже не спорит. А уж изготовление шкварок - и тем паче. Аж фрейлин высылают вон, чтобы уж точно никто не помешал. И ведь не мешают. И не пугают. А только вежливо просят...

Лирическое отступление раз. 

Колбаски в Германии - это и впрямь национальная гордость и основа государственности, в этом никаких сомнений нет и быть не может. Причем в кажом регионе они свои. В Берлине толстые боквурсты с нежной горчицей и булочкой-зернышком, в Саксонии - жареные, длинные и толстые карривурсты, надрезанные толстой гусеницей, залитые соусом и посыпанные, понятное дело, порошком карри, в Мюнхене - нежнейшие белые толстые сосиски, которые варить надо осторожнейше, в горячей, но не кипящей воде, а подавать с калачом-брецелем и непременно сладкой особой горчицей, ради которой их все и едят. А в Нюрнберге царят мини-сосисочки на гриле - примерно с указательный пальчик дамы длиной и толщиной, и их по одной не продают, а минимум "три в калаче" или там 6, 9, 12... Непременно с тушеной кислой капустой в комплекте. Хм, а не прерваться ли на обед уже, а? :)

Лирическое отступление два.

В личной жизни автора сих строк был момент, ставший локальным мемом, и тоже связанный с колбасой. В студенческой общаге МОПИ кухня была одна на длинный блок комнаток, и однажды было мне там вменено в обязанность приготовление ужина. Из съестного на тот момент были лишь макароны, уже сваренные, и к ним надо было поджарить колбасу. Обычную докторскую, по 2.20 за кило.

Проблема была лишь в одном. Мне дали на один вечер почитать Ричарда Баха. Ага, ту самую Чайку Ливингстона, да на шестнадцатилетние мозги... Словом, сковородку-то я поставила, колбасу на ней разложила... И опрометчиво ушла "на пару страничек"... 

Когда задымился весь коридор, и я наконец осознала, что щаз мне устроят темную (предварительно разогнав дымную), действовать пришлось быстро. Бах был упихан глубоко под подушку, а на свет божий тут же добылся темно-желтый томик с дорическим орденом на обложке... В общем, когда разгневанные Люська с Наташкой влетели в комнату, их ждало видение: самозабвенно декламирующий "Эк-сэ-ги-мо-ну-мен-тум, а-э-рэ пер-ре-ни-ус" придурок со взором горящим... Кротко поинтересовавшийся: "А что не так? Я тут... с Горацием... Это же золотая латынь! Ну, правда, красиво?"

Спасло именно это.

Правда, мем пошел в народ в виде: "Девки, какая колбаса, когда ЛАТЫНЬ?", хотя первое слово точно не из моего узуса. Но устное народное творчество живет по своим законам...

Конец лирических отступлений, и снова к конфликту вокруг сала. У этих-то все наоборот - какое государство, когда КОЛБАСА? Ну, и вот. 

Шкварки готовы, пора заняться начинкой колбас, но тут - ах! - явление Мышимры. Да-да, я настаиваю на этом варианте ее имени. У Гофмана она Frau Mauserinks, и традиционно ее переводили как Мышильду, но Мышимра куда ближе к оригиналу и фонетически, и по ехидству. Ну, можно было, наверное, и как товарищ Маузер перевести, но... нет. :) 

Итак, откуда ни возьмись, явление главной хтони сказки. Сначала  тихой сапой, в виде скромной просительницы-мышки:

Но только что сало начало подрумяниваться, как послышался чей-то очень тоненький пищащий голосок:

— Дай-ка и мне кусочек, сестрица! — Я ведь тоже не прочь пировать, я ведь и сама царица! Дай и мне кусочек, сестрица!

Королева тут же поняла, что говорит с ней госпожа Мышимра, которая вот уже много лет жила в королевском дворце. Мышимра утверждала, что состоит в родстве с королевской фамилией, да и сама она якобы королева, а государство ее зовется Мышеград; на основании чего содержала весь свой двор прямо под кухонной плитой.

И хотя наша королева никогда бы не признала госпожу Мышимру своей сестрой, а уж тем более королевой какого-то там государства, — женщина она была добрая и сердечная, а посему, в столь торжественный день, решила милостиво позволить мышке попировать, и позвала:

— Что ж, госпожа Мышимра, так и быть, отведайте моего сала.

В тот же миг госпожа Мышимра быстро и весело выскочила из-под пола, взобралась на плиту и принялась поедать сало, беря маленькими изящными лапками кусочки, которые протягивала ей королева.

Но, вслед за госпожой Мышимрой повыскакивали все ее чада и домочадцы; все, даже семеро ее сыновей (совершенно невозможные сорванцы) — и так резво взялись за сало, что королева просто испугалась и ничего не могла с ними поделать.

По счастью, тут появилась обергофмейстерина и сумела прогнать непрошеных гостей, спася таким образом хотя бы остатки сала. Позвали придворного математика, и, следуя его указаниям, весьма ловко распределили эти остатки по всем колбасам…

То есть что мы имеем с гуся. Много лет под плитой на кухне короля существует отдельное государство Мышеград, а он его не просто игнорит, но вообще не в курсе, что и там хотят сала. И как раз его обитателей он на пир по случаю рождения дочери и переработки перекормленных по осени свиней не звал, а вообще-то это нехорошо. Припоминаем, чем это кончилось для папахена Спящей Красавицы, да?

Жена его вроде бы спасает ситуацию - мышку угощает, но не ожидает масштабов бедствия - вслед за правительницей появляется весь двор, и все, капец шкварочкам. Жалкие остатки придворный математик скупо распределяет по колбасам для пира горой - авось проканает. Но нееет...

И вот раздались звуки труб, и все, сколько их было, повелители и принцы, в блистающих парадных одеждах, съехались на великий колбасный пир. Король встретил их с сердечной приязнью и учтивостью, после чего уселся во главе стола, как и полагалось властителю державы, при короне и скипетре.

Но уже во время первой, ливерной части пира стало заметно, как король всё больше и больше бледнел и то и дело воздымал взор к небесам; тихие вздохи вырывались из его груди; казалось, его снедала тягчайшая незримая скорбь. А когда началась вторая часть пиршества, посвящённая кровяным колбасам, — всхлипывая и стеная, король вдруг в изнеможении откинулся на спинку кресла, закрыл обеими руками лицо и принялся причитать и голосить.

Тут все повскакали с мест, не зная, что и делать, а королевский лейб-медик тем временем безуспешно пытался нащупать пульс несчастного монарха, коего терзала глубокая, неизъяснимая боль. И лишь после долгих уговариваний и применения сильнодействующих средств, как-то: махания жжеными перьями и т. п., король еле-еле пришёл в себя и чуть слышно прошептал:

— Мало сала!

Безутешная королева бросилась ему в ноги и прорыдала:

— О, бедный мой, несчастный августейший супруг! — О, какую же муку приходится Вам терпеть! Но вот она, виновная, у Ваших ног! Велите же наказать ее по всей строгости! — ах — госпожа Мышимра со своими семью сыновьями, чадами и домочадцами истребили все сало и… — и с этими словами королева навзничь грянулась в обморок.

А король вскочил во гневе и вопросил (во весь голос):

— Обергофмейстерина, как дошло до этого?

Вопрошаемая рассказала все, сколько ей было известно, и король порешил отомстить госпоже Мышимре и её семейке, сожравшей всё его колбасное сало.

Позвали Тайного Советника Суда, и было решено начать процесс против госпожи Мышимры, дабы отспорить все её имения в пользу казны; но поскольку король придерживался мнения, что, несмотря на это, сия особа будет и впредь в состоянии пожирать чужое сало, — все дело целиком перепоручили придворному часовщику и волшебнику.

Да. Колбаса - это вам не латынь. И не простая борьба за вкуснятину. А столкновение идеологий - чтоб уж точно показать, чьи в лесу шишки. То есть на сковороде шкварки. 

А вот стоило ли оно того? - а вот об этом я, следуя за милым крестным, доскажу нынче, ввечеру. Пока что прерываюсь на обед.

Колбасками нюрнбергскими, чем же еще...