Фоксхаммер 40k, скалочка и немного вахо..бства (wh40k)

Foxhammer: пергамент в Тёмных камерах, который никто не вскрывает без санкции Верховных Лордов Терры. Под грифом секретности: Vulpes Rubicon. Примархи о таком не спрашивают. Инквизиторы седеют, прочитав.

Сангвиний понял. Не разумом — сердцем, которое билось в унисон с проклятой душой брата уже не первую сотню лет. Хорус не вернётся. Тот, кто стоял перед ним — уже не его брат. Лишь оболочка, которую Хаос набил собственной волей, как мешок требухой. И тогда Ангел сделал то, что должен был. Он взмыл, расправив белоснежные крылья, заслоняя собой тусклый свет корабельных ламп, и с мечом, занесённым для последнего удара, устремился на брата.

Хорус взглянул вверх. И Хаос внутри него возликовал, предвкушая кровь. Но где-то там, под коркой мутировавшей плоти, под слоями предательства и лжи, дрогнуло то самое. Братское. Сангвиний летел на него — прекрасный, яростный, обречённый. И Хорус вдруг понял, что не может. Просто не может убить такого брата. Он уже почти отвёл Коготь, уже почти разжал кулак, уже почти...

В этот самый момент откуда-то сбоку — из тени Варпа, из складки реальности, из тех мест, где пространство ещё не решило, чем быть — появилась лисичка и КАК ДАСТ Сангвинию скалочкой по голове! И была такова.

Звук вышел совершенно не величественный — короткий деревянный «хрясь», каким обычно решаются кухонные споры, а не судьбы галактик. Сангвиний, Прекрасный Ангел, любимейший из примархов, мешком рухнул к ногам Хоруса. Меч отлетел в сторону. Крылья подломились.

Тишина накрыла мостик «Мстиельного Духа» — та самая, какая бывает, когда реальность даёт трещину, а все присутствующие, включая демонов Хаоса, корабельных сервиторов и одного случайно выжившего кустодия, синхронно повернулись друг к другу с выражением лица: «Нет, ты видел? Видел?!»

Хорус посмотрел на мёртвого брата у своих ног. Потом на свои руки. Потом опять на брата. Где-то в глубине его хаотического сознания формировалась простая мысль: «Я же... я же почти...».

В этот момент из наплечника Сангвиния, пыхтя, выкатился енот. Отряхнулся, оглядел мостик. Вздохнул, поняв, что искупление, оказывается, не выглядит как на картинке.

— Я, пожалуй, приму облик, более подобающий моменту, — пробормотал он..

Там, где только что был полосатый зверёкт, теперь стоял старый солдат в потрёпанной форме. Олланий Пий. Вечный. Уставший. Тот, кто должен был встать между богом и чудовищем.

Хорус хотел что-то сказать. Может, «это был не я». Может, «ты же видел». Может, просто закричать. Но двери уже открывались.

И Император вошёл!

Увидел мёртвого Сангвиния. Увидел Хоруса над ним. Увидел старого солдата, который стоял рядом и молчал. И в этом молчании была вся правда, в которую никто никогда не поверит.

А лисичка идёт себе дальше, помахивая скалочкой, потому что экзистенциальный сбой — это не работа, это призвание.