Не надевайте черное пальто. Петрушевская, рассказ " Черное пальто"

По зачину перед нами страшилка, одна из тех, которые любят пересказывать друг другу дети: «В чёрной-чёрной комнате» или «чёрная-чёрная кошка». Этот зачин накладывает ожидание чего-то страшного и внезапного в обычном, в общем-то, мире. Цель этой внезапности — напомнить, что в обыденности, как и во всей реальности, есть подкладка. Иначе говоря, человеческая жизнь не так буквальна, не прочитывается сугубо биологически или социально, даже если человека поместить в суровые условия. Впрочем, быть может, и так, что чем более убогие условия, тем вероятнее увидеть что-то уж совсем необычное, монструозное, сверхчеловеческое.

В советское и постсоветское время (даже сегодня) в коммуналках проживало большое количество людей. Жили тесно, недружно, и в этом обыденном и бедном во всех смысле мире человеческие страсти овладевали хозяевами, которые оборачивались мелкими бесами и вдруг отращивали хищные когти.

По сюжету рассказа Петрушевской «Чёрное пальто» всё просто: чёрное пальто переходит от одной владелицы к другой и забирает у неё жизнь, таким образом являясь монстром, суккубом, который поглощает душу и тело. Не чёрное пальто, а саван — наследник гоголевской шинели выходит на новый инфернальный уровень, так как обладает свободой воли, органичной собственной природе (об этом ниже).

Пальто — это самостоятельная сущность. Соседи обзывают временных хозяек этой сущности, которая нагло подселяется, ведьмами. Таким образом, мы видим подмену понятий: в магических способностях подозревают вовсе не того, кого подозревать было бы справедливо. Тот факт, что пальто всем приходится впору, говорит о его универсальности — то есть оно (или она), эта сущность, уравнивает всех, гребёт всех под одну гребёнку. Чёрное пальто может таким образом быть аллегорией смерти.

Новая владелица Таня, заполучив комнату, пальто, чёрные круги под глазами и стул у окна, говорит, что она нашла своё место — место последнего успокоения. Эта комната — кладбище. Пальто — могильная плита или портал в потусторонний мир. Пальто — дух смерти, проводник, а это место — коммуналка — заброшенное кладбище. Масштабируем на город, на страну, на мир. Выходит, что смерть — это не только конец жизни, не только переход, а конец, вырождение людей как явление духовного, потому что сначала мы видим умирание духа, а потом только тела.

После смерти прежней владелицы пальто висит чистенькое, новое, значит, этот вампир, упырь, который, кстати, умеет креститься, на какое-то время насытился. Если свести инсайт с идеей гоголевской шинели, мы получим вывод: реализация только лишь через социальное — это смерть (это во-вторых), а во-первых — эволюцию, точнее деградацию сознания советского гражданина относительно Акакия Акакиевича.

Вкрапление в рассказ религиозного ритуала — вождение руки слева направо в форме креста — может подтвердить сравнение происходящего с отпеванием и добавить аналогию коммуналки с церковью, что отразит измерение аскетичной духовности,  или окончательно извратит духовное, начисто от него избавиться, подчеркнув инфернальность происходящего, потому что пальто на самом деле убивает жиличек.

Итак, у нас есть рефрен: «подселили новую жиличку» — что подчёркивает повторяемость, регулярность события. Нужно понимать, что неустроенная судьба женщин-одиночек с ребёнком, юная барышня в драповом пальто с чужого плеча — обличает тех, кто становится жертвой.

Выходит, этот суккуб потребляет не всех, он питается определённым сортом женщин. Поглощение чернотой вот таких несчастных — это примета того, что перед нами смерть, которая может объясняться временем, социальным контекстом.

Однако желание смерти этих женщин и чувство нетерпеливой радости пальто говорит о том, что смерть желанна, что выносит приговор и времени, и обществу. Акакий Акакиевич стремился выйти на другой уровень жизни, а не в окно.

На уровне страшилки текст закрывается. На уровне подкладки — мы видим, что да, ужасное и безобразное — оно вот тут рядом, и неизвестно: стоит ли за спиной предметный мир или исчезает, когда мы отворачиваемся.

На уровне выхода из этой хтони нас радует только упоминание молодости новой владелицы. Может, она, новая свежая кровь, изменит миропорядок, одолеет наконец это проклятие пальто, чтобы ради социальной маски человеку больше не приходилось редуцировать духовное измерение. Проговаривая тесноту, духоту, убогость предметного мира, Людмила Петрушевская в своих произведениях вопреки логике превознемогает экзистенциальный ужас. Так работает литература.