Межвоенная Португалия и Фернандо Пессоа. Опыт мистико-литературного детектива.

Уважаемая Алла Мар нам подарила сегодня имя и цитаты португальского классика. И подарок вышел поистине королевским, если понимать, ЧТО стоит за этим именем и за этими цитатами.

Я сам понятия не имел про эти удивительные факты, пока пару лет назад не нарвался на исключительно интересную статью о Пессоа, после которой у меня осталось то же самое, слегка бредовое, чисто Борхесовское ощущение, что в руки попался том энциклопедии про Укбар, Тлен и Орбис Терциус. Протираешь глаза, и думаешь - господи, неужели у тебя в руках случайно оказался документ из другой реальности, ведь на нашей заунывной планете не может произойти даже намека на подобное!

Представьте себе межвоенный Лиссабон. В межвоенном Лиссабоне литературная жизнь буквально кипела благодаря плеяде ярчайших талантов. Критики анализировали их стили, страна следила за их публичными скандалами, а интеллигенция гадала, кто же из них станет „голосом нации“.

Каждый из них обладал ярким узнаваемым почерком и такой плотной биографией, что читатели искренне гордились своей страной и своим временем, давшим в одну наблюдаемую эпоху столько талантов.

Вот Александр Серч (Alexander Search) — англоязычный гений, чьи философские сонеты и эссе были пропитаны такой тоской по невозможной метафизике, что читатели в Британии всерьез обсуждали появление новой звезды, сопоставимой с лучшими образцами викторианской лирики. Он писал на языке Шекспира так, будто это был его родной инструмент, и оставил корпус текстов, которые по своей глубине не имеют аналогов в португальской литературе.
А вот — Алвару де Кампуш, инженер, выпускник университетов Глазго. Человек, чьи манифесты, полные футуристического грохота, запаха машинного масла, океанской соли и яростного неприятия мещанства, превратили его в идола молодежи. Его «Ода морскому порту» до сих пор читается как гимн индустриальной эпохи, от которого до сих пор вибрирует воздух.
Им противостоял Рикарду Рейш — врач, латинист, приверженец строжайшего неостоицизма. Пока Кампуш сжигал мосты в своих футуристических порывах, Рейш возводил храмы порядка, формы и интеллектуальной дисциплины. Годами вся страна следила за их публичной полемикой: это была схватка двух титанов, двух способов мыслить и жить. Их статьи в газетах вызывали жаркие споры в кофейнях, за их «дуэлью» стояли идеологические лагеря.
Над ними всеми возвышался Алберту Каэйру — «Магистр», человек почти без образования, который с такой пугающей ясностью и простотой писал о физическом мире, что его называли «языческим пророком». Он не мудрствовал, он видел — и его визионерство стало тем фундаментом, из которого остальные выстраивали свои запутанные философские системы.
Это были разные люди. Разные характеры. У каждого была своя манера письма, свои политические пристрастия, свои любовные драмы, свои медицинские диагнозы. Читатели того времени спорили, кто из них круче, кто — «голос Португалии», а кто — лишь подражатель. Казалось, что литература этой страны обеспечена талантами на десятилетия вперед.
А потом Фернанду Пессоа — неприметный клерк в очках, переводивший скучные деловые письма в офисах Лиссабона, — умер.
И после его смерти в сундуке с рукописями обнаружили истину, которая превращает всю эту блистательную литературную панораму в один из самых жутких и грандиозных розыгрышей в истории человечества. Выяснилось, что ни Серча, ни Кампуша, ни Рейша, ни Каэйру никогда не существовало. Это были не псевдонимы. Это были люди, которых Пессоа создал из самого себя, наделив каждого не только стилем, но и независимым сознанием. Он был всеми ими сразу. Он не писал от их имени — он жил в них, спорил с ними и позволял им существовать параллельно со своей „основной“ жизнью клерка.
И когда осознаешь, что перед тобой не плеяда авторов, а расщепленная личность одного-единственного человека, который умудрился прожить тридцать разных жизней, не выходя из своего кабинета, — становится по-настоящему не по себе. Ты понимаешь, что Пессоа не просто написал литературу. Он совершил нечто куда более опасное — он доказал, что реальность — это вопрос личного выбора, и что один человек может быть целым миром, если у него хватит смелости отказаться от одной малюсенькой детали - своего личного “я”.
Лично для меня эта история - ярчайшая иллюстрация, чему меня когда-то учили мои гуру и наставники:

Мир широк и разнообразен, а мы в нем могли бы быть подлинными демиургами, и все, что нам мешает, все, что нам заслоняет собой этот мир - это наше раздутое, непомерное эго, это столь нежно любимое, всю жизнь нами несомое на руках, обслуживаемое втридорога наше “я”.