Труп царя, сапоги главкома и польская «интервенция»: русская Смута без удобных злодеев

В длинной российской истории есть один особенно интересный сюжет, разобрать который у мня руки чесались уже давно. И вот, наконец, нашлось время. Речь пойдет о т.н. «Русской Смуте» начала 17 века, героическое превозмогание которой в нынешней РФ официально празднуют 4 ноября, обьявленном «днем народного единства и согласия». 

Но речь сегодня пойдет не об этом странном новодельном празднике. А о том, какие бездны скрываются за этой ширмой.

Историю Смуты мы привыкли читать как простую пьесу для школьного самодеятельного театра: вот Русь-Матушка, вот коварные поляки, вот героическое изгнание интервентов Мининым и Пожарским и примкнувшим к ним Иваном Сусаниным. И вот счастливый финал в виде избрания Романовых на царство. Занавес и аплодисменты.

Проблема только в том, что реальные события были куда менее героичными. Это был не эпос о всенародной борьбе с интервентами, а история внутреннего распада государства, которое сначала само разложилось, переругалось изнутри, само пригласило внешних игроков в качестве арбитров своих склок, а потом уже, придя в себя, назвало всё это «иностранной интервенцией». 

Очень удобно. Почти как поджечь собственный дом, а потом обвинить соседей в том, что те пришли погреться.

Начну немного издалека. Известно утверждение, что историю пишут победители. И в этом смысле история Смуты в том виде, как мы ее знаем, это именно рассказ победителей. Задним числом подогнавших интерпретации под заданные рамки. Иначе говоря, это история глазами династии Романовых. 

Между тем, уже во втором приближении начинаешь понимать, что многое было не совсем так, а если быть совсем честными – и вовсе не так, как мы привыкли читать в романовской историографии.  

Самое очевидное из того что приходит в голову даже без особого погружения в хитросплетения тогдашней повестки – это вопрос о виновниках Смуты.

Романовы, утвердившись на троне в 1613 году, получили в пакете с разоренной страной еще и реальную проблему: как объяснить легитимность своего воцарения, если предыдущие двадцать лет русская государственность представляла собой кровавый триллер с элементами фарса, где все присягали всем, а потом так же легко отрекались от данных клятв, а законы престолонаследия были растоптаны самими же элитами? 

Выход нашли гениальный: назначить виновными иностранцев. Которых с подачи романовских историков столетиями склоняли в хвост и в гриву в учебниках, и называли почему-то, «интервентами». Хотя, если разобраться, то строго говоря, в данном конкретном случае никакой интервенции в классическом смысле не было. Это и есть первая неправда в истории о Смуте.

Давайте разбираться. Что такое интервенция? Открываем словарь. 

Само это слово предполагает неспровоцированное военное вторжение суверенного государства на территорию другого суверена. Однако ключевой документ эпохи — это не ультиматум Сигизмунда, а договор от 17 августа 1610 года. Московская Семибоярщина, до дрожи в коленях боявшаяся «тушинского вора» и собственных низов, сама пригласила королевича Владислава на московский престол. Им нужна была хоть какая-то почва под ногами в обстановке гражданской войны всех против всех. 

Королевич Владислав не возник у стен Москвы как марсианин с треножником из книжки Уэллса. Его кандидатуру на русский престол обсуждали и принимали сами русские политические элиты. Семибоярщина после свержения Василия Шуйского заключила договор с гетманом Жолкевским. Причём речь не шла о ликвидации Московского государства и включении его в Речь Посполитую: московские бояре рассчитывали сохранить автономию и православие, поставив на престол иностранного царя на оговоренных  условиях. 

То есть, чтобы вы понимали: «лучшие люди» тогдашней России подписали документ о признании Владислава царем, возложили на него корону (в его отсутствие, разумеется, но это было нормальной практикой) и сами пустили в Кремль польский гарнизон. Как говорится, нас никто штурмом не брал — все ворота мы сами открыли. 

Ну и где здесь интервенция? Это классическое приглашение на царство. За давностью лет не буду вспоминать призвание варягов, но и распространенная в Европе 16-17 веков практика урегулирования династических кризисов была точно такой же. Короны передавались, покупались, наследовались, оспаривались и приглашались с таким спокойствием, будто речь шла о вакансии управляющего имением. 

Попутная пасхалочка для особо ушибленных полонофобией «патриотов»: эта история с призванием царя из соседней страны была настолько обычной для своего времени, что, например, Иоанн Васильевич Грозный после смерти последнего Ягеллона Сигизмунда II Августа выдвигал свою кандидатуру на престол Речи Посполитой во время первых «вольных выборов» в 1573 году. Среди нескольких претендентов на корону польская шляхта всерьез рассматривала русского царя, рассчитывая таким макаром создать мощный союз против Османов. Грозный, в итоге, проиграл элекции, но прецедент никуда не делся. 

Еще раз подчеркну: в самом факте того, что новый царь прибудет в Москву из Варшавы, никакого «ужас-ужас», как мы привыкли по современным «патриотическим» агиткам, не было. Абсолютный ноль странного, удивительного или скандального. Тогда это было в порядке вещей. Если своих кандидатов не было, или внутренние элиты друг дружке не доверяли, правителей «выписывали по почте» из соседних стран. А сами эти соседи потом воевали друг с дружкой годами из-за «австрийского», «испанского» или «польского» наследства. 

И поляки пришли не как оккупанты, а как гаранты договора, подписанного высшей государственной властью Московского государства. То, что позже этот контракт разорвали в одностороннем порядке — вопрос к тому, кто его разорвал, а не к тем, кто пытался его исполнить.

Так что фиксируем еще одну важную пропагандистскую неправду устоявшегося взгляда на Смуту:  никакого «национального унижения» в царе-поляке для русских не было. И концом света это тоже не было. Не было поводов восставать и собирать ополчения. 

Да, призвание Владислава оказалось катастрофическим. Но не потому, что царь был католик и поляк. А по причинам, которые мы разберем немного позже. И главное - это было суверенное решение московской верхушки, а не просто «захват Кремля поляками» или навязанная сделка под дулом пистолета. 

И вот тут мы подбираемся к самой мякотке. Вопрос о том, что же так испугало русское родовитое боярство, что оно ринулось в обьятия польской короны, на самом деле ключевой для понимания этой истории.

А испугала их активность собственной черни. То самое «народное единство». Только не нынешнее, картонное, а настоящее. Стоявшее в тот год в десятке километров от Москвы в селе Тушино. А что же там происходило, в том селе?

В привычной версии это сборище изменников, казаков, польских авантюристов и прочего исторического мусора во главе с «Тушинским вором», более известным, как Лжедмитрий Второй. 

Но если убрать моральные ярлыки, придется признать, что в тот год в России существовало двоевластие (еще до известного прецедента с февраля по октябрь 1917 года).

У Лжедмитрия II в Тушино  был свой двор, свои приказы (то бишь министерства на наши деньги), свои бояре, свои служилые люди, своя система присяг, своя территория влияния. Ему подчинялись города и уезды, к нему косяками переходили недовольные Шуйским представители знатных родов. 

И что особенно неловко для будущей романовской версии истории, в Тушино оказался Филарет Романов, будущий патриарх и отец первого царя новой династии. То есть «воровской лагерь» был настолько «воровским», что в нём спокойно делали политическую карьеру люди, чьи родственники вскоре станут символом восстановления законности. История, как обычно, ведёт себя неприлично и отказывается помещаться в патриотическую брошюру.

И вот этого-то «Тушинского вора», наращивавшего свое влияние и популярность не по дням, а по часам, и боялись до дрожи в коленках сначала «боярский царь» Василий Четвертый Шуйский а затем и сменившая его Семибоярщина.

Вот вам и ответ на вопрос, почему московская элита бросилась выбирать между двумя страхами: Тушиным и Владиславом. 

Как мы знаем, победил страх перед собственным народным взрывом и тушинской альтернативой. Польский гарнизон в Москве стал СЛЕДСТВИЕМ боярского выбора, а не его причиной. Сначала элита потеряла контроль над страной, потом позвала внешнюю силу как временную подпорку, потом подпорка превратилась в удавку. Классика политического гения, да.

Теперь о самом жырном моменте в истории с «интервенцией». То есть, о «московском походе». И тут важно понять одну вещь. Война Речи Посполитой с Москвой началась не на пустом месте и не потому, что в Варшаве с утра решили: «А не захватить ли нам Святую Русь?» Просто поглядите, как это выглядело глазами самих поляков.

Сидевший тогда на московском престоле Шуйский, понимая, что проигрывает Лжедмитрию II и не контролирует половину страны, совершил акт государственной измены, который почему-то выведен из-под критики в традиционной историографии. 

В феврале 1609 года он подписывает Выборгский трактат с королем Швеции Карлом Седьмым. Суть проста: в обмен на территориальные уступки (пограничная крепость Карела с уездом, та самая «Кемская волость» из советской кинокомедии) Швеция посылает на помощь Москве наемный экспедиционный корпус. 

Зачем? Чтобы бить поляков. В договоре прямо оформлялся военно-политический союз против Речи Посполитой.  

Вот только уникальные московские геостратеги не учли, что Швеция и Речь Посполитая на тот момент уже официально находились в состоянии войны между собой. Как говорится, нюанс, но имевший гигантское значение и гигантские же последствия. После этого удивляться реакции Сигизмунда III — всё равно что сунуть руку в улей и возмутиться низкой культурой общения у пчёл. 

Интриган Шуйский, по сути, не только втянул Швецию во внутреннюю русскую распрю, заплатив за это русской землей, но и столкнул лбами шведов с поляками. А то, что все эти уважаемые господа выясняли отношения на русской территории – так кто же аборигенам виноват, что они сами пригласили и тех и тех и не смогли удержать под контролем собственные интриги.

В Варшаве, узнав о том, что их заклятый враг стал союзником Москвы, мягко говоря, прифигели. С этого момента история с русской короной перестала быть для Сигизмунда династической авантюрой и стала вопросом национальной безопасности. 

Так что, если кто и спровоцировал полномасштабное вторжение, так это «боярский царь» Василий Шуйский, «последний Рюрикович» из их суздальской ветки, сливший часть территории страны, чтобы удержаться на шатающемся троне.

И вот, в такой обстановке войска коронного гетмана Станислава Жолкевского двинулись на Москву, и 24 июня 1610 года случился знаменитый разгром при Клушине. Пятикратно превосходящие силы русской рати под командованием бездарного Дмитрия Шуйского (брата царя) и шведских наемников Якоба Делагарди были уничтожены. Факт, который стыдливо замалчивают: первыми с поля боя побежали именно «союзные» шведские контингенты, а Дмитрий Шуйский драпал так, что оставил врагу казну, знамена, пушки и даже собственные парадные сапоги. Сапоги, Карл! 

Это не интервенция, это полная военная импотенция режима, которую прикрыли сказками о «коварстве ляхов».

Теперь разберем эмоциональную базу ненависти к полякам. Романовские историки очень не любят вспоминать май 1606 года. А зря. Убийство Дмитрия I, которого мы по привычке зовем Лжедмитрием (хотя это отдельная тема, ведь его публично признала мать, последняя жена Иоанна Грозного Мария Нагая, а вся Москва и патриарх присягнули ему как законному наследнику), было не народным восстанием, а спланированной спецоперацией Шуйских. 

За две недели до переворота в столицу съехались сотни знатных поляков и литвинов с семьями и слугами на свадебные торжества Дмитрия и Марины Мнишек. Это были гости законного, помазанного на царство государя. 

Шуйские же, чтобы гарантированно снести царя, выпустили из тюрем уголовников, дали им оружие и натравили на посольские дворы. Вырезали не просто политических оппонентов — вырезали гостей столицы вместе с женами, детьми и челядью, прямо в постелях. Это была Варфоломеевская ночь по-московски, только грязнее и циничнее, потому что организаторы отлично знали: никакой «угрозы православию» не было, была зависть и жажда власти. 

Многие из тех поляков, что позже осаждали Смоленск или шли к Москве, имели абсолютно личные, кровные мотивы мстить за поруганное право гостеприимства.

Подведем итог. Что у нас в сухом остатке? 

Это история не о том, что поляки были белыми и пушистыми, и не о торжестве национального духа в борьбе с интервентами. Она о о стране, превратившейся в подобие "Вороньей слободки" из  романа Ильфа и Петрова - коммуналки, подожженной ее ненавидевшими друг друга жильцами с шести концов сразу. а потом назвавшими вызванный ими же пожар «вражеским нашествием».

Тут нет открытия Америки, это просто разворот привычной оптики и попытка дать иную интерпретацию хорошо известным историческим фактам и разобраться, почему эту историю написали так, чтобы мы никогда не задавали главный вопрос: как так вышло, что законного царя убили, а виноватыми назначили его гостей?