Заметки о литературной полемике — 17 (Как написать нейрокнигу самому — 7)

Ув. читатели, пауза затянулось не на два-три дня, как думалось… Но давайте перейдем к делу.

Глава 5 как вы видите получилась на мой взгляд с очень хорошим показателем:

(32,47%/____/7.64%)

Это была последняя глава, которую я очень подробно разбирал и выкладывал в Гугл-документ.

Далее, результат ПЕРВОЙ И ЕДИНСТВЕННОЙ генерации и последующей правки я буду выкладывать прямо здесь в блоге… Переходим к Главе 6…

Итак контекст для нейросети:

24 июня, окрестности села Липканы

Литвиненко чувствует себя немного лучше (голова в тумане, но логика работает). Он получает конкретный приказ от Гудзенко (как зам. командира): совместно со старшиной Кузьмичом, лучшим хозяйственником и «снабженцем от Бога», выбрать место для ложной площадки в пределах старого аэродрома, о которой он говорил ранее в штабе.

Происходит знакомство со старшиной. Характер Кузьмича: немолодой, хитрый, въедливый «батя», сверхсрочник, знающий войну еще с Финской. Смотрит на «фантазии» летного состава с добродушным скепсисом, но приказ выполняет с крестьянской основательностью.

Кузьмич воспринимает задачу через призму «где солнце встает и садится» (чтобы тени от макетов лежали правильно) и где есть крепкий грунт, чтобы грузовик не завяз, когда будет «рисовать» следы колес.

Внутренний монолог Литвиненко: он понимает, что его идею приняли всерьез, и теперь от выбора места зависит, клюнут ли «мессеры» на обманку.

Они отходят от аэродрома к дубовой роще. Литвиненко оценивает рельеф. Отмечает опушку дубравы как идеальное место: ровный луг, прикрытый вековыми дубами с одной стороны и густым кустарником с другой.

Но главное открытие — старые виноградники, террасами спускающиеся к распадку. Литвиненко понимает, что это идеальная «маскировочная легенда»:

- Виноградник — гражданский объект, который сам по себе отвлекает внимание.

- Ряды шпалер сверху могут сбивать с толку, создавая неестественную геометрию, маскирующую стоянки.

- Дубовые рощи дают превосходный фон и стройматериал (ветки для макетов).

Критерии выбора: ровный участок (для имитации ВПП), наличие естественных масок (кустарник, деревья), возможность скрытного наблюдения и, главное, убедительная для авиаразведки «легенда» места.

Литовченко и старшина-сверхсрочник Кузьмич после того как 211 ближнебомбардировачный полк перелетел на новый аэродром, делают обход старого, оставленного аэродрома базирования и рекогносциируют местность на предмет расстановки макетов. Выбрано несколько более-менее ровных мест у опушки дубравы, окружённых виноградниками, идеальных с точки зрения введения румынско-немецких войск в заблуждение.

Литвиненко (профессиональное мышление из будущего): говорит о пятнах, тенях, секторах обзора с воздуха, имитации подъездных путей.

Кузьмич (вековая крестьянская смекалка): возражает, что возле дубов всегда сырая земля — телеги и грузовики оставят слишком глубокую колею, что неестественно для летнего поля. Предлагает чуть сместиться туда, где земля каменистая и прогревается, а воду отводит естественная ложбинка.

Литвиненко признает его правоту. Приходит уважение к опыту старшины. Они вместе решают, где встанут фальшивое звено истребителей и ложный склад ГСМ.

Литвиненко достает карту (планшет), но Кузьмич просит не мудрить с бумагой, а просто запоминает ориентиры по «кривой сосне» и «развилке у замшелого камня». Литвиненко понимает, что в условиях отсутствия точной навигации такие «народные привязки» бесценны.

Углубляясь в поисках подъезда для техники, они выходят к старому колхозному саду, примыкающему к винограднику.

Слышат женские голоса. Видят звено работниц, которые под руководством Марии подвязывают ветки яблонь, сгибающиеся под тяжестью плодов (июнь-июль).

Мария не сразу замечает военных. Она командует звеном, обладая спокойным, властным голосом, который не терпит возражений, но не звучит грубо. Здесь ощущается симметрия с тем, как сам Литвиненко отдавал приказы — возникает подсознательный резонанс (привычка к ответственности).

Литвиненко окликает ее. Короткий, напряженный момент (люди в форме у сада на прифронтовой полосе — всегда тревога).

Мария представляется. У нее усталые, но цепкие глаза, загорелые руки, простое платье, перепачканное зеленью и землей.

Литвиненко объясняет, что им нужно знать местность: овраги, проходы для машин, источники воды, где грунт тверже. Мария знает все.

Ключевой момент: Литвиненко не говорит о задании прямо («военная тайна»), но Мария сама догадывается, усмехаясь: «Немец сверху злой летает, мы уж который день воронки в огородах ровняем».

Мария предлагает помочь: она покажет старые дренажные канавы, где можно спрятать людей в случае налета, и тропу, которую с воздуха не видно, для подвоза материалов.

Литвиненко ловит себя на мысли, что разговаривает с ней не как с «гражданским элементом» в зоне операции, а как с равным тактиком, знающим ландшафт. Это профессиональное уважение быстро перерастает во взаимную человеческую симпатию.

Кузьмич деликатно отходит, осматривая кусты, давая младшему командиру пространство.

Мария прощается. Литвиненко смотрит ей вслед, ощущая странное, забытое чувство тонкой нити, протянувшейся к совершенно чужому человеку в этом страшном времени.

Возвращаясь к себе, Литвиненко думает, что виноградники и этот сад стали теперь не просто укрытием от пуль, а местом, которое хочется защищать по-настоящему.

Вечером он уже набрасывает схему расположения макетов в «виноградном квадрате», и на душе у него немного светлеет.

Генерация и правка:

Глава 6

24 июня 1941 г.

Окрестности Липкан.

Врач выписал меня из медчасти полка с таким видом, будто подписывал себе приговор. Перед этим он проверил зрачки, велел повернуть голову, поднять левую руку, потом долго смотрел на меня, ожидая, что я сам признаю очевидное и вернусь на койку. Я не признал. Тогда он взял с ящика мою пилотку и бросил ее мне в грудь.

— Много не ходить, руками ничего тяжелее планшета не брать.

— Мне сегодня дали старшину Кузьмича, — сказал я. — Он тяжелее планшета, но таскать его не придется.

Врач посмотрел на стоявшего у входа старшину и поморщился.

— Кузьмич, ты за него отвечаешь. Начнет шататься, сажаешь на землю и зовешь меня.

— Посажу, товарищ военврач, — сказал старшина. — Только он летчик, они на землю сами садиться не любят, даже когда уже лежат.

— Поэтому я и не люблю летчиков, — ответил врач. — У них самолюбия в характере, больше крови в организме.

После этого, он дал мне вольную, то есть отпустил.

Кузьмич шел чуть впереди и левее, раздвигая высокую траву сапогом с такой хозяйской уверенностью, будто обходил собственный огород. Ростом он был невысок, зато очень широк в плечах, почти квадратный. Его шея, которую, казалось, природа создала специально под воротник гимнастерки — короткой, плотной, не способной повернуться больше чем на сорок градусов, выглядела под стать туловищу. Лет ему было под пятьдесят, может, чуть больше, и каждый из них оставил след в виде морщины на крепком теле. Финская, судя по знакам различия и одной случайной фразе, оброненной вчера вечером у машины, была уже за его плечами, и это многое объясняло.

Сейчас я шел за ним, держа свой летный планшет под мышкой. Голова после вчерашнего работала еще вяло. Комполка поставил задачу коротко: вместе с Кузьмичом выбрать место под ложный аэродром. Про мою идею из штабного разговора он не напомнил, просто сказал «выбрать место», как будто это дело было им давно решенное и тщательно обдуманное решение, которое обсуждать тут нечего. Может, так оно и было.

Полк перелетел на новую площадку этой ночью. Наверняка там сейчас вся техника стояла замаскированная наспех, масксетями и свежесрубленными ветками, уже начавшими подвядать на такой жаре.

Тут же, на опустевшем аэродроме, только несколько механиков спали прямо под небольшими навесами, положив под голову промасленные куртки. Оставленная нам полевая кухня дымила у дальнего края поляны, и дым от нее полз вдоль земли — хорошая примета, значит, погода устоится. Аэродромной инфраструктуры здесь уже не было никакой: только укрытия, и ориентир для захода на посадку. А так, просто луг, опушка, летнее небо с белыми облаками, которые сегодня выглядели совершенно мирно и оттого почему-то раздражали.

— Вот здесь посмотрим сначала, — сказал Кузьмич, не оборачиваясь, и взял чуть правее, к дубам.

Я не стал спрашивать, почему здесь. Он явно уже составил собственное мнение, пока я завтракал, и сейчас просто проверял им свое решение на местности.

Дубы росли старые, в три обхвата, с корявыми ветками, под которыми в июне держалась густая тень. Земля под ними была темная, почти черная, мягкая — нога уходила чуть глубже, чем на луговине. Я отметил это про себя молча. Открытое пространство перед дубами уходило к югу метров на триста — ровное, с небольшим уклоном к распадку, заросшее разнотравьем. Правее распадка, ступенями вниз по склону, шли виноградники: ряды шпалер, уже увешанные зеленью, далеко не убранные, явно заброшенные в спешке. По левому краю луга тянулся густой кустарник, за которым угадывались чьи-то огороды.

Место было хорошее. Собственно, место было почти идеальным, и именно это меня насторожило: слишком очевидная ровность, слишком правильная геометрия у виноградников. Немецкий воздушный разведчик, сделав съемку, и доставив пленку фотодешифровальщику — человеку опытному, который в первую очередь ищет не красоту, а логику, он практтически сразу поймет — полная лажа! Аэродром должен выглядеть как аэродром: подъездные пути, следы от стоянок, характерная геометрия рассредоточения. Просто ровный луг с несколькими макетами— это просто ровный луг, абсолютно не привлекающий внимание. Наоборот, противник поймет — настоящие самолеты совсем в другом месте и исключит этот район из зоны своего вниимания.

— Кузьмич, — позвал я. — Как с грунтом здесь, под дубами?

Старшина остановился, потоптался на месте, наклонился и провел ладонью по земле.

— Сырая, — сказал он коротко. — Это дубы тут воду держат. Весной тут, поди, месиво по самое колено. И сейчас — видите, трава темнее? Это от влаги в корнях.

— И что это означает практически?

— Это означает, — сказал он с терпением человека, объясняющего ребенку очевидное, — что если загнать сюда ЗиС-5, он оставит колею сантиметров двадцать глубиной. На сухом поле в июне колея от грузовика — два-три сантиметра, от силы пять и то от пыли. С воздуха такая разница очень заметна. Тем более с их оптикой.

Я посмотрел на него внимательнее.

— Старшина, Вы в авиации разбираетесь?

— В авиации — нет. А вот в земле — разбираюсь. — Он выпрямился и вытер руку о пучок тут же сорванной травы. — Если хотите, чтобы грузовик рисовал следы, которые выглядят естественно, нужна земля, которая прогревается. Вот там, — и он кивнул в сторону распадка, чуть правее виноградников, — видите, где трава пожелтее? Там камень снизу, и он воду отводит. От этого, грунт летом твердый, а следы неглубокие.

Я развернул планшет и отметил командирским карандашем точку. Он был прав, и это было очевидно.

— А с тенями как? — спросил я. Ложный самолет, стоящий перпендикулярно взлетной полосе, дает определенную тень в зависимости от времени суток. Если тень ложится нелогично относительно солнца — разведчик сразу поймет, что это муляж.

Кузьмич задумался. Даже мне со стороны, было ясно видно и понятно, что это была пауза другого рода — не незнание, а настоящее обдумывание, медленное и основательное.

— Солнце встает вон оттуда, — сказал он наконец, показав рукой на восток. — К обеду оно вот здесь, — рука описала дугу. — Если поставить макеты носом на северо-восток, утренняя тень ляжет на юго-запад, длинная. Похоже на настоящий самолет, развернутый для прогрева перед вылетом.

— Именно так, — сказал я.

— Значит, носом на северо-восток. Запомнил. — Он произнес это без интонации, как ставят зарубку. — А ложный склад куда?

— Вот сюда хочу, — я показал точку на карте, у подножия склона, где кустарник образовывал естественную нишу. — Там сверху просматривается крыша, будет видно подобие навеса. Несколько бочек — и готово. Главное, чтобы туда вел след от грузовика.

— Бочки-то мы найдем, — сказал Кузьмич со абсолютным спокойствием. Кинем кабель к бочкам, а сами бочки под навес определим, от него след к полосе, и будет картина маслом. Сверху, аэродром аэродромом.

— Перкаль возьмем с поврежденных Су-2 (советский ближний бомбардировщик Су-2), — добавил я. — На макеты нам его хватит, и думаю даже с запасом.

— Наш комполка не будет возражать, — сказал Кузьмич уверенно. — Он человек разумный.

Я не стал уточнять, почему он сделал такой вывод. Интонация его, была достаточно красноречивой.

Ведя свой неспешный разговор, мы тем временем спустились по склону вдоль самого края виноградника. Ряды шпалер тянулись метров на сто пятьдесят, и с каждым шагом вниз геометрия их менялась — то, что сверху казалось упорядоченным рядом, внизу превращалось практически в хаотическое переплетение веток и проволоки.

Именно так это и работает при обзоре с воздуха: земля всегда врет немного, в зависимости от угла. Пилот бомбардировщика или воздушного разведчика смотрит вниз под острым углом, видит проекцию, а не реальность.

— Слушайте, — сказал я, останавливаясь. — Виноградник — это хорошая легенда сама по себе. Гражданский объект, который сам по себе подразумевает хозяйственную активность. Если рядом с ним поставить несколько макетов зданий или сооружений, немецкий аналитик, получив снимок, первым делом решит, что это сельскохозяйственный объект. Мы можем это использовать.

— Можем, — согласился Кузьмич, хотя по тону было ясно, что сам он об этом не думал и относится к идее с сдержанным уважением. — Только виноградник — не наш. Колхозный.

— А чей колхоз?

Он пожал плечами.

— «Путь Ленина», кажись. Или «Новый путь». Тут у них все пути — или Ленина, или новые.

Мы обогнули нижний ряд шпалер и вышли к старому саду. Деревья здесь были яблоневые, с тяжелыми от завязи ветками, уже заботливо подпертыми кольями, — июньский урожай ещё только набирал вес, но яблони уже клонились. Сад был ухоженным, каждое дерево в своем ряду, земля под кронами перекопана. Не заброшен, за ним явно следили — и совсем недавно, судя по свежим следам тяпки на почве.

Голоса я услышал раньше, чем увидел людей, — женские, несколько сразу, на украинском вперемешку с молдавским. Потом между рядами деревьев мелькнула сначала синяя косынка, затем еще другая, темная. Звено работниц двигалось вдоль ряда, подвязывая нагруженные ветки к кольям.

Та, что шла первой и немного отдельно от остальных, командовала — не громко, но так, что её явно слушались и делали то, что она говорила. Среднего роста, в простом темном платье с закатанными рукавами, с косынкой, повязанной как у работницы, а не как у колхозницы на плакате. Руки загорелые по локоть, движения быстрые, точные — человек, привыкший реально работать, а не изображать её. Сейчас они не видели нас.

— Гражданка, — окликнул я, и сам почувствовал, что слово прозвучало нелепо: слишком официально для сада в июне.

Она обернулась. Пауза — секунды две, не больше, — и взгляд, которым она нас окинула, был взглядом человека, умеющего быстро просчитывать обстановку. Военные у края сада в прифронтовой полосе — это читалось на её лице, и это читалось без страха, скорее с усталым узнаванием.

— Слухаю уважно, — сказала она ровно.

— Старший лейтенант Литвиненко, — представился я. — Нам нужно разобраться с местностью. Овраги, проходы для техники, где грунт держит. Вы здесь работаете постоянно?

— Звеньевая Мария Остапенко, — сказала она так же ровно и уже практически на чистом русском. — Здесь работаю с весны. До этого — всю жизнь в этом районе. — Она на секунду опустила взгляд на планшет у меня под мышкой и снова подняла. — Что конкретно интересует?

— Подъезды к нижней части склона. Есть ли дорога, которая не просматривается с воздуха хотя бы частично. И где ближайший источник воды, помимо речки.

Мария помолчала. Не обдумывала — я видел, что она уже знает ответ, — просто определяла, сколько ей стоит говорить и с кем именно она разговаривает.

— Вдоль дренажной канавы, — сказала она наконец. — Та, что идет от виноградника к балке. Она старая, глубокая, края заросли бузиной — сверху не видна. Вдоль неё можно провести машину, если осторожно. Выход к нижней террасе есть.

— Далеко?

— Пройдемте товарищ военный, я покажу. — Она повернулась к работницам: — Наталья, продолжайте третий ряд. Я скоро.

Мы пошли втроем, она немного впереди, я рядом, Кузьмич чуть сзади. Старшина деликатно изучал кусты по обочинам, и в этом изучении было столько демонстративной сосредоточенности, что я едва сдержал улыбку.

— Маскироваться собираетесь? — спросила Мария, не поворачивая головы.

— Рекогносцировка пока.

Она хмыкнула — совсем тихо, не обидно.

— Товарищ командир, тут по-другому нельзя, если честно. Немец сверху злой летает — мы уж который день воронки в огородах ровняем. Позавчера у Харитоновых забор снесло, бомба в ста метрах легла. Так что маскируйтесь, но только правильно.

— Что значит «правильно»?

Она остановилась у края канавы, которая была глубже, чем я ожидал, — метра полтора, густо заросшая по краям, с темной влажной землей на дне. Для маскировки это было идеально.

— Правильно, это чтобы одновременно, и с дороги не было видно и сверху тоже. У нас в деревне обычно выбирают обычно что-то одно, — она говорила без насмешки, просто констатировала. — Если с дороги не видно — значит, с воздуха открыто. Если от воздуха — значит, если дорога рядом, то любой на телеге, проезжая мимо увидит. — А эта канава вас укроет и с той стороны, и сверху.

Я глянул на неё внимательнее.

— С чего вы взяли?

Мария пожала плечом, будто вопрос был простой.

— Отец у меня агроном. Я с малых лет по этим посадкам хожу. Где вода стоит, где земля сухая, где куст гуще пошёл… оно ж видно, если смотреть.

— И сверху тоже видно?

Она не сразу ответила. Провела ладонью по листу винограда, стряхнула с пальцев пыль.

— Три дня назад немцы налетали. Я была в селе. Слышала, как заходили, потом видела, куда разворачивались. Они ровное место любят. А тут канава, тень, кусты. Не сразу заметят.

Кузьмич, до того возившийся у лещины, обернулся. Посмотрел на Марию уже без прежней снисходительности, хмыкнул и буркнул себе под нос:

— Глазастая.

Я кивнул в сторону посадок.

— Вы говорили, тут вода есть.

— Есть. Там. — Мария показала за яблоневый ряд, где между стволами светлело узкое место. — Родник. Летом в пяти шагах не увидишь, лещина закрывает. Вода холодная. Людям хватит. И машине, если понадобится, тоже.

— Покажете?

— Цэ можлыво.

Мы пошли вдоль виноградного ряда. Листья цепляли гимнастёрку, под сапогами сухо шуршала прошлогодняя трава. Кузьмич шагал рядом и уже смотрел не по сторонам, а по делу: на край канавы, на проход между кустами, на откос. Потом присел, взял щепоть земли, растёр между пальцами и молча показал мне ладонь.

Когда мы подошли к роднику, Мария сказала:

— Здесь ещё одна тропа есть, старая, заросшая. Она уходит на запад, к грунтовой дороге на Косэуць. По ней наши колхозники обычно ходят за дровами, пользуются ей редко. С воздуха просто луговина, никаких следов.

— Какой там грунт, Мария?

— Каменистый, плотный. — Она взглянула на Кузьмича. — Машина пройдёт.

Старшина негромко засмеялся — первый раз за всё утро.

— Трактор мы туда не погоним. — Он усмехнулся. — Нам ЗиСа хватит за глаза.

— Так, ЗиС пройдёт, — подтвердила она.

Родник оказался именно таким, как она его и описала: маленький, прикрытый лещиной со всех сторон, с крошечным пятном сырой земли вокруг выхода воды. Я присел на корточки и потрогал воду рукой — холодная, даже сейчас в июне. Кузьмич вытащил флягу и молча набрал.

Мария стояла чуть в стороне, в тени лещины, и смотрела вниз по склону — туда, где виноградные ряды уходили к балке и дальше открывалось поле. Глаза двигались медленно, от края до края, как у человека, который пересчитывает ориентиры.

— Ваши здесь ещё надолго? — спросила она наконец, не оборачиваясь.

— Если честно, то не знаю…

Она кивнула.

— Если понадобится помощь с постройкой чего-нибудь, — сказала она, и в голосе у нее не было ни вопроса, ни предложения, просто констатация факта, — у нас в звене семь человек. Руки есть. Хоть днем, хоть ночью.

— Это военный объект, — начал я.

— Я знаю, — перебила она негромко.

Я с интересом и внимательно посмотрел на нее. В этот момент она глядела вниз по склону, и профиль её был спокойным , каким бывает лицо человека, привыкшего к тяжелой работе.

— Учтем, — сказал я.

Кузьмич тем временем набрал и закрутил флягу, встал и деловито топтался на месте, обозначая готовность двигаться дальше.

— Надо бы ещё нижнюю террасу посмотреть, — сказал он мне. — Там, где канава выходит к полю.

— Согласен, — согласился я и обернулся к Марии. — Спасибо. Вы нам очень помогли.

— Нема за́що, — сказала она, уже поворачиваясь обратно к саду добавила, — цэ наша зэ́мля.

Она шла между яблонями, и только косынка пару раз мелькнула в зелени и совсем скоро пропала.

Мы же с Кузьмичом пошли к нижней террасе молча.

— Толковая женщина, — сказал Кузьмич, когда мы вышли к краю виноградника.

Я не ответил.

— Руки рабочие, — добавил он, словно это было продолжением предыдущей мысли. — И соображает.

— Соображает, это точно — согласился я. — А на руки не смотрел…

Нижняя терраса открылась неожиданно, сразу за резким изгибом канавы, там, где склон немного выравнивался перед выходом к балке. Ровная площадка шириной метров тридцать, с плотным каменистым грунтом, укрытая с севера виноградниками, с юга — кустарником.

— Вот сюда, — сказал я. — Три макета звеном. Носами на северо-восток.

— Утренняя тень будет лежать как надо, — подтвердил Кузьмич.

— Ложный склад, я бы разместил чуть выше, там, где кустарник растет ровным прямоугольником. Сделаем навес из тонких жердей, это даёт иллюзию крыши. Самые большие кусты выпустим наружу — типа маскировки, но небрежной...

— Две-три бочки, ящики, кабель в стороне намотан — и готово, — он говорил уже деловито. — Схему нарисуете?

— Сегодня вечером.

— Тогда сегодня все подготовим, и завтра с утра можно начинать. Людей попрошу у Гудзенко, он даст.

Я убрал карандаш в гнездо своего летного планшета, и ещё раз окинул террасу взглядом — теперь уже не как командир этого объекта, а как немецкий аналитик, который получит снимок и будет смотреть на него через линзы стереоскопа или ректификатора, а может быть и более серьезного стереофотограмметрического аппарата. Плюс это наверняка будет спец с опытом человека, видевшего сотни аэродромов. Неудачный снимок, аналитик отложит в сторону, хороший — увеличит, сравнит с соседними снимками того же района, сделанными с интервалом в несколько дней, и будет искать изменения. Именно изменения, а не статичную картину. Макеты, которые стоят на одном месте неделю, — это уже подозрительно: настоящие самолеты двигаются, меняют позиции, на земле от них остаются следы разворота машины.

— Кузьмич, — сказал я. — Насчет следов.

— Слушаю.

— Нужно, чтобы следы менялись. Не один след от грузовика, а несколько, в разных направлениях — будто техника ходила, разворачивалась, заходила на поле с разных сторон.

Старшина сдвинул фуражку и поскреб затылок.

— Это значит, гонять машину по полю вхолостую?

— Регулярно. Через два дня на третий, не реже.

— И кто погонит?

— Водитель. Но ему надо каждый раз четко ставить задачу и без дураков ее проверять.

— Следы лучше делать ночью. Меньше шансов попасть под объектив.

Кузьмич помолчал.

— По этой каменистой терраске ночью можно. Но вслепую не пойдешь — канава рядом.

— Водитель сначала пройдет маршрут пешком, днем. Наберем гнилушек, разложим по трассе — ночью пойдет по огонькам.

— Хитро, — сказал Кузьмич, и в голосе его было что-то похожее на одобрение. — А дымок?

— Что — дымок?

— На настоящем аэродроме всегда что-то дымит. Прогрев, выхлоп, мало ли что.

Да-а… Немец не дурак, отлично понимает, что дым на настоящем аэродроме должен быть. Стоят самолеты и не дымят — у него сразу вопрос. Почему? Я вот не подумал об этом. То есть в теории знал, но не применил к конкретной ситуации.

— Костер, — задумчиво сказал я. — Такой, небольшой, в стороне от макетов. Старое жестяное ведро с несколькими дырками — имитация полевой кухни. Дым без огня.

— Кизяк дымит хорошо, — сказал Кузьмич. — И долго. Если прикрыть сверху — только дымок пойдет.

— Где возьмем?

— Найдем.

— Добро, — сказал я.

— Значит, так и запишем, — ответил он.

— Запиши, Кузьмич. Мелочей нам упускать нельзя.

Я тоже достал карандаш и сделал несколько пометок в планшете.

Пока я это делал, все думал о том, что эта затея с ложным аэродромом выглядела простой только до того, как началось ее исполнение. На бумаге все сходилось: поставить макеты, проложить следы, создать картину для немецкого разведчика. На деле это цепочка из двадцати с лишним мелких задач, каждая из которых держится на предыдущей и может рассыпаться в любой момент. Как народ говорит: пиз##ть, это не мешки ворочать.

Перкаль с поврежденных Су-2 нужно обязательно получить официально, иначе пришьют хищение имущества в военное время, и Савельев об этом узнает раньше, чем макеты будут готовы. Бочки для ложного склада должны хотябы выглядеть настоящими, с целым силуэтом, не проржавевшие насквозь. Полевой кабель, который обещал Бердымухамедов, надо разложить так, чтобы с воздуха он выглядел как настоящая линия связи, а не как брошенный мусор. Дымы и следы от грузовика и самолетов, и их ориентация, вернее макетов по солнцу. К месту пригодится тропа для скрытого подвоза, которую показала Мария, у родника, рядом с дренажной канавой.

Всё это вместе пока только держалось в голове. Кузьмич стоял рядом и смотрел на мои значки без комментариев.

Обратно мы шли другой дорогой — вдоль нижнего края сада, по тропе, которую указала Мария. Она петляла под сенью старых яблонь, и сверху сквозь кроны плодовых деревьев ничего не было видно, кроме зелени листвы. Хорошая тропа, даже не так — очень хорошая. По ней удобно скрытно добираться к объекту.

С поляны, где стояли замаскированная машина, долетел голос механика, который звал всех нас к ужину. День уже клонился к вечеру, хотя и незаметно, как это бывает в июне. Усталость у меня была, но умеренная, при необходимости можно было еще поработать.

После плотного и вкусного ужина, я засел за схему. Карандаш в моей руке двигался по бумаге уверенно. Точка первого макета, второго, третьего, стрелка ориентации на северо-восток, пунктир к ложному складу, линия дренажной канавы как путь подвоза. Над этой линией я поставил пометку.

Я ещё раз прошёлся по схеме глазами и отложил карандаш.

За холмом, где-то в сторону Сорок, изредка погромыхивало. Бойцы у машины переговаривались вполголоса. Кузьмич где-то совсем рядом гремел посудой.

Я вспомнил, как он сказал, что всё найдётся, и как Мария стояла в тени лещины и смотрела вниз по склону.

После генерации процент составил 7,34%, после правки, рукопожатый нейродетектор сообщил 0%!