Заметки о литературной полемике — 18 (Как написать нейрокнигу самому — 8)

Не растекаясь тонким слоем по стеклу переходим к следующей главе — седьмой…

P.S.

Тут в предыдущем блоге появился очень эмоциональный комментарий… Я бы и не обратил на него особого внимания, если бы не увидел как одна из книг держится в топе практически с начала выкладки, имеет несколько тысяч библиотек и не самую низкую цену. Пару глав из выложенных имеют процент нейронности более 60, остальные от 30-ти до 50-ти … Из этого я уверенно сделал вывод, что массовому читателю абсолютно наплевать каким способом написана книга…

P.P.S. Если кто-то не хочет задавать вопросы здесь (на 300+ постоянных читателей серии этих блогов, был задан ОДИН вопрос…), то пишите на почту указанную в моем профиле. :))

P.P.P.S. Поскольку это больше учебно-исследовательский проект, то я не особо заморачивался логикой сюжета, предлагаю высказывать свои пожелания по развитию сюжета, действиям героев и персонажей и т. д. Удобным для вас способом...

Контекст:

25–26 июня, создание макетов

Реальные технологии: из жердей и фанеры создаются три макета Су-2 в натуральную величину. Конструкция разборная, окрашивается известковым раствором с сажей под зелёно-пятнистый камуфляж. Для имитации остекления кабин используется слюда с разбитых деревенских теплиц. В маскировочные сети вплетают свежесрезанные ветки дуба. Мария организует крестьянок, которые шьют чехлы из старого брезента.

Помимо этого к вечеру прибывает группа саперов по указанию штаба ВВС 9-й армии для помощи в организации ложного аэродрома.

Так сказать, в одном месте и в одно время столкнулись инициатива снизу и волевое решение сверху.

Совместными усилиями создан ложный аэродром высочайшего уровня, вплоть до полной имитации радиообмена, который осуществлял прибывший по указанию штаба ВВС радист с помощником. Кроме этого, из местного радиоклуба были привлечены несколько радиолюбителей.

Первый налёт на ложный аэродром или его обнаружение немецкой разведкой. Работает или нет? Если работает — эйфория, но и подозрения: как ГГ знал? Если не работает — кризис, ответственность, риск отстранения.

Генерация и правка:

Глава 7

Ложный аэродром

25–26 июня 1941 года.

Район Липкан — Единцы,

север Молдавии.

Новый день встретил нас работой, которая на первый взгляд выглядела почти мирной: одни люди таскали ветки, другие забивали колья, третьи тянули к стоянкам маскировочные сети и  перекатывали бочки, отрывали новые щели и спорили возле них о чем-то. Аэродромом, хоть и был ложным, но пока это место можно было так назвать только с большой натяжкой. У всех без исключения лица были серые от недосыпа, но после последнего налета они двигались уже без прежней растерянности.

И все таки правильный момент я выбрал для озвучивания этого предложения комполка.

Расчёт был простой: предложи слишком сразу, и тебя не услышат, потому что ещё не накопилось достаточно злости на потери. Предложи слишком поздно — и потери станут такими, что уже не до экспериментов. Нужна была точка, когда командир полка злится, но ещё не сломлен, тогда у него есть интерес попробовать что-то новое не ожидая указаний сверху.

Такой точкой стало утро двадцать пятого.

Майор Гречко — командир нашего полка, широкий, с квадратными руками механика и голосом, которым легко перекрикивать работающий авиамотор — вышел из штабной землянки и долго смотрел на поле. Три дня назад в полку было двадцать восемь Су-2. Двадцать исправных, восемь нет. Сейчас — двадцать пять, вместе с неисправными. Первая потеря — мой самолет. Еще два самолета Су-2 были сбиты огнем немецко-румынской зенитной артиллерии во время массированных налетов полка на вражеские переправы через реку Прут в районе Скулян и Липкан.— Литвиненко, — сказал он, не оборачиваясь.

Я подошёл и встал рядом. Мы оба смотрели на поле.

— Сегодня ночью немецкие разведчики прошли над нами дважды. Видел?

— Видел, — сказал я. Я действительно видел — два силуэта на большой высоте, почти беззвучных, уходивших на запад. Хе-111 (немецкий средний бомбардировщик «Хейнкель-111»), скорее всего, в разведывательном варианте. — Снимали.

— Снимали, — повторил Гречко. — И что они сняли?

— Семь самолётов на открытом поле.

— Завтра будет налёт. — Он наконец обернулся ко мне. — Ты понимаешь, что завтра будет налёт?

— Понимаю.

Он ждал, что я скажу ещё что-то. Я молчал ровно столько, сколько нужно, чтобы вопрос повис в воздухе и начал давить.

— Есть идея, — сказал я наконец.

Гречко посмотрел на меня с тем выражением, которое бывает у людей, когда они уже устали от плохих вариантов и готовы выслушать любой другой.

— Говори.

Я говорил минут десять. Гречко не перебивал. Слушал, глядя в сторону поля, изредка трогал ус — привычка, которую я уже успел заметить за три дня.

— Макеты, — сказал он, когда я замолчал. — Из жердей.

— Из жердей и фанеры. Разборные, чтобы можно было переставлять. Окрасить известью с сажей под камуфляж, в кабины вставить слюду — издалека, с высоты двух тысяч метров, не отличишь.

— С двух тысяч, говоришь.

— Немецкий разведчик снимает с двух тысяч, иногда с двух пятисот. На фотоплёнке размытость. При правильной расстановке — не отличишь.

Гречко помолчал. Тронул ус.

— А откуда ты знаешь, с какой высоты снимают немецкие разведчики?

Это был тот самый вопрос, которого я ждал, и приготовил ответ заранее.

— Читал отчёты по Испании. Там применяли.

Это была правда наполовину — ложные аэродромы действительно применялись во время гражданской войны в Испании, об этом можно было прочитать в доступных источниках. То, что я знал об их эффективности в первые месяцы Отечественной войны, пришло из другого источника, но его предпочитал держать при себе.

Гречко кивнул — медленно, но кивнул.

— Сколько нужно тебе людей старлей?

— Все, кто сейчас без дела,, плюс местные. Есть деревня в двух километрах — там найдутся мужики с руками, и думаю там раздобуду лес, там наверняка будет брус от теплиц. — И заодно снова увижу Мрию, как она умеет организовывать людей!

Это тоже была правда. Мария — та самая женщина в тёмном платке, которая поила меня водой из глиняной кружки два дня назад, — оказалась человеком, к которому деревня прислушивалась без второго слова. Я пока не совсем понимал почему: то ли авторитет возраста, то ли характер, то ли что-то ещё, что в маленьких сообществах работает без объяснений. Но когда она что-то говорила крестьянкам, они делали. Когда она просила мужиков — они, поворчав, тоже делали.

— Добро, — сказал Гречко. — Начинайте прямо сегодня, не тяни… К вечеру, чтобы хотя бы пару макетов стояли.

Он пошёл обратно в землянку, потом остановился и, не оборачиваясь, добавил:

— Если не сработает — я ничего не слышал.

— Понял, — сказал я.

Он скрылся в палатке. Я остался на поле и подумал, что это, пожалуй, самая честная формулировка мысли, которую я слышал за последние три дня.

* * *

Мария появилась на аэродроме в начале десятого. Пришла пешком из деревни, без предупреждения, с тремя женщинами и стариком, который нёс на плече моток верёвки. За ними тащился Василе — молодой, в том же выходном пиджаке, который уже был без одной пуговицы и с пятном у левого кармана.

Я объяснял через Василе, он переводил — иногда дословно, иногда, судя по реакции Марии, добавляя от себя. Старик с верёвкой — я узнал, что его зовут Думитру (молдавский вариант имени Дмитрий) — молчал и слушал с видом человека, который уже давно перестал удивляться тому, что от него хотят.

— Он спрашивает, — сказал Василе, — зачем вам деревянный самолёт, если у вас есть настоящий.

— Потому что настоящий жалко терять, пусть лучше немцы такой сожгут.

Василе перевёл. Мария обдумала как перевел мой ответ и кивнула — практично, без лишних вопросов. Это был уровень, который не требовал объяснений.

— Он говорит, — продолжил Василе, — что брезент найдётся. У Петру есть старый, с сеновала. Большой.

— Брезент нужен. Много брезента.

— Он это уже понял.

К полудню из леса начали привозить и приносить жерди. Была одна лошадь с одной телегой, и они ходили по очереди. Мне это не понравилось. Через Василе, объяснил, что пусть сносят жерди к ближайшему месту, где может пройти лошадь с телегой. Так дело пошло намного быстрей.

Я смотрел, как Думитру и ещё двое мужиков — оба немолодые, все с руками, привыкшими к топору — начали сколачивать раму. Фюзеляж Су-2 в длину около десяти метров, размах крыльев — чуть меньше четырнадцати. Это нужно было воспроизвести в правильных пропорциях, иначе на аэрофотоснимке немецкий дешифровщик заметит подмену.

Я нарисовал схему прямо на земле — палкой, но с размерами. Думитру смотрел долго, потом сказал что-то Василе.

— Он говорит, что вы странно чертите, по-другому.

— Я умею чертить только так, иначе не умею.

— Он говорит, что так лучше понятно.

Думитру взял палку и поправил одну из линий — молча, изменив угол крыла на несколько градусов. Я посмотрел. Угол действительно стал правильнее.

— Откуда он знает?

— Дед видел самолёт Потэ-25 (potez-25 — французский биплан, использовавшийся в румынской авиации в 1930-е годы). Один упал в поле у деревни в тридцать шестом. Он его рассматривал.

Я решил больше не удивляться Думитру.

* * *

К трём часам дня первый каркас стоял.

Он был грубым — жерди торчали в разные стороны, крепления держались верёвкой, крыльевые плоскости только намечались. Но форма уже угадывалась, и это главное. Я отошёл метров на сто, лёг на траву и посмотрел. Силуэт был узнаваемым. Не идеальным, но узнаваемым — примерно так, как бывает узнаваемым слово, написанное с ошибкой: читаешь всё равно правильно, потому что мозг достраивает.

С двух тысяч метров немецкий наблюдатель достроит.

— Почему вы лежите? — спросил голос сверху.

Я поднял голову. Надо мной стояла Нуца — всё та же девочка из деревни, в тех же ботинках, с той же серьёзностью во взгляде, которая делала её лет на пять старше реального возраста.

— Смотрю, как выглядит.

— Как выглядит?

— Похоже на самолёт.

Нуца легла рядом — не спрашивая разрешения, просто легла, подложив ладони под голову — и тоже посмотрела.

— Похоже, — согласилась она через паузу. — Немного кривое.

— Подправим.

— Мама говорит, что вы странный командир.

— Почему?

— Потому что лежите на траве и смотрите на деревяшки.

— У командиров бывают разные методы, — сказал я.

Нуца обдумала это со всей серьёзностью.

— Дядя Думитру говорит, что вы лучше знаете размеры самолёта, чем наш механик знает размеры трактора.

— Это моя работа.

— Это его тоже работа.

Я не нашёл что ответить, и Нуца, решив, что разговор завершён, встала и ушла обратно к матери. Я ещё полежал минуту, потом поднялся и пошёл обратно к каркасу.

* * *

К вечеру прибыли сапёры. Их было семеро — лейтенант и шесть рядовых, с грузовиком, полным оборудования, которое я сначала не понял, потом понял и почувствовал, как напряжение в спине немного отпускает. С грузовиком приехал также радист — младший сержант Котов, молчаливый, с большими ушами и привычкой трогать наушники рукой каждые несколько минут, даже когда они висели у него на шее. И с ним помощник — рядовой Фесенко, который, в отличие от Котова, молчать не умел и не пытался.

Лейтенант — Белкин, Семён Белкин, двадцать три года, Ленинград, судя по выговору — представился, оглядел поле, оглядел первый каркас, оглядел меня.

— Это вы придумали? — спросил он.

— Я.

— Штаб ВВС девятой армии прислал нас сюда, — сказал он без выражения. — Приказ: организовать ложный аэродром в данном районе. Получается, вы и штаб думали одновременно об одном и том же.

В этой фразе была лёгкая двусмысленность, которую я предпочёл не развивать.

— Так бывает, — сказал я.

Белкин помолчал, потом кивнул.

— Добро. Покажите, что уже сделано.

Я показал. Он ходил вокруг каркаса, щупал крепления, смотрел с разных сторон. Его сапёры тем временем начали разгружать грузовик — и тут я увидел, что среди оборудования есть бухты кабеля, генератор, ящики с чем-то металлическим и рулоны маскировочной сети.

— Масксети много? — спросил я.

— Достаточно, еще мы привезли краску, есть зелёная, коричневая.

— У нас есть известь и сажа. Получится пятнистый камуфляж.

— Неплохо, — сказал Белкин. — Кто красил раньше?

— Местные женщины будут красить. Одна из них уже организовала бригаду.

Белкин посмотрел в сторону, где Мария что-то объясняла крестьянкам, показывая руками на каркас макета, обтянутого только сверху рваным перкалем.

— Местные, — повторил он. — Хорошо. А слюда для фонарей?

— Василе едет за слюдой в соседнюю деревню. Там есть теплицы.

— Понятно. — Он помолчал. — Вы говорили о радиообмене?

— Говорил. Немцы слушают частоты. Если на аэродроме стоят самолёты, но нет радиообмена — это подозрительно. Нужен имитированный радиообмен: стандартные команды, позывные, доклады, сводки погоды.

Белкин указал на Котова.

— За этим он.

Он кивнул, поправляя наушники.

— Мне нужны позывные вашего полка и стандартная структура ваших сеансов связи, — сказал он мне. — Всё остальное сделаю сам.

— Завтра получишь.

— Сегодня лучше.

— Хорошо. Сегодня.

— И ещё, — добавил Котов, — в деревне есть радиолюбители? Мне нужен хотя бы один человек с опытом, чтобы была вторая радиоточка.

Я посмотрел на Василе. Василе посмотрел на меня.

— У нас есть радиосекция при клубе, — сказал он осторожно. — В Единцах (районный центр на севере Молдавии). Там есть люди.

— Далеко?

— Километров двадцать.

— К вечеру успеем?

Василе пожал плечами — жест, который означал что-то среднее между «может быть» и «попробуем».

— Успеем, — сказал я.

* * *

Ночью работали при закрытых фонарях.

Три каркаса стояли на поле в том же порядке расстановки, что и реальные самолёты три дня назад, — я помнил схему, восстановил по памяти. Крашеная мешковина натянута на жерди, слюда вставлена в кабины, маскировочные сети с ветками дуба накрывали крылья. Издалека — и особенно сверху — всё это выглядело убедительно. Во всяком случае, убедительно достаточно, чтобы пройти мимо и засечь движение.

Настоящие самолёты мы перегнали на запасную площадку в трёх километрах к северу — туда, где лес давал тень, и где с воздуха разглядеть что-либо было значительно сложнее.

Радист Котов развернул оборудование в стороне от поля, в кустах, и начал гнать в эфир поток тихих, аккуратных переговоров. Позывные, доклады о готовности, запросы погоды, подтверждения. Всё выверено, всё в ритме реальных полётов. Из Единец к полуночи прибыли двое радиолюбителей — отец и сын, оба в гражданском, оба смотрели на военных с нервозностью людей, которые не совсем понимают, во что влезли, но уже влезли. Котов переговорил с ними, что-то объяснил, они устроились рядом с рацией и начали работать.

Фесенко ходил вокруг и комментировал происходящее для всех, кто оказывался в радиусе слышимости.

— Вы понимаете, что это гениально? — говорил он, обращаясь ни к кому конкретно. — Это же классика. Это Суворов (Александр Суворов — российский полководец XVIII века, знаменитый нестандартными тактическими решениями). Суворов так делал. Ну, примерно.

— Суворов до самолётов не дожил, — сказал я.

— В принципе — дожил. Духовно.

Белкин смотрел на Фесенко с выражением человека, привыкшего терпеть.

— Фесенко, иди проверь крепление сети на третьем макете.

— Есть проверить.

Фесенко ушёл. Белкин повернулся ко мне.

— Он всегда такой, — сказал он.

— Я уже заметил.

— Зато работает хорошо.

— Это я тоже заметил.

Мы стояли молча. А на западе изредка поднималось зарево — далёкое, низкое, неровное. Била немецкая крупнокалиберная артиллерия из-за Прута.

— Как вы думаете, — спросил меня Белкин, — сработает?

— Должно.

— Это не ответ.

— Нет, — согласился я. — Как раз ответ. Я думаю, что шансов больше, чем если бы мы оставили настоящие самолёты на открытом поле.

— Это тоже не ответ.

— Лейтенант, — сказал я, — если вы ищете стопроцентную гарантию, так вот — я её не дам. Это не та война, где бывают гарантии.

Белкин посмотрел на меня долго. Потом кивнул.

— Согласен.

* * *

Немцы проявили себя утром двадцать шестого, около восьми. Я уже не спал — дежурил у полевого телефона, который Белкин протянул от поста наблюдения. Пост находился на холме в полутора километрах от нашего ложного аэродрома, оттуда хорошо просматривался наш объект и значительный кусок неба. Сейчас там дежурил рядовой Степанюк, молчаливый и основательный, с биноклем и привычкой докладывать коротко.

Звонок от него пришёл в восемь двенадцать.

— Товарищ старший лейтенант, наблюдаю три самолёта, курс восток, высота приблизительно две тысячи. Предположительно Ю-88 (немецкий многоцелевой бомбардировщик, один из самых распространённых в люфтваффе). Идут прямо на наш объект.

— Понял. Продолжайте наблюдение.

Я положил трубку и сел. Три самолёта. Значит, снимки ночного разведчика дошли до кого нужно, значит, решение о налёте было принято быстро, значит, они считают цель реальной.

Это было хорошо и плохо одновременно: хорошо — потому что ловушка сработала на первом этапе, плохо — потому что дальше нужно было сидеть и смотреть, как бомбы падают на деревянные каркасы, и молиться, чтобы ни один из них не упал достаточно близко к Котову и его радиолюбителям.

Котов я предупредил в первую очередь.

— Слышу их, — сказал он спокойно. — Уйду в укрытие. Рацию заглушу на время налёта — чтобы не засекли по излучению.

— Потом включи сразу. Пусть думают, что аэродром всё ещё работает.

— Понял.

Рядовые Белкина уже расходились по укрытиям — канавам, кустам, рытвинам. Сам Белкин стоял у биноклей и смотрел на запад.

— Вижу их, — сказал он.

Я тоже посмотрел. Три точки, высоко, в правильном строю — ведущий и два ведомых, классический клин. Юнкерсы шли ровно, без колебаний, с той методичной уверенностью, которая бывает у самолётов, летящих на незащищённую цель.

Первые бомбы упали через четыре минуты.

Они легли хорошо — с немецкой точки зрения. Первая серия накрыла центр поля, где стоял второй каркас. Столб земли, треск разлетающихся жердей, фанерный щепой. Второй Ju-88 (см. выше) ударил по краю поля, где стоял третий. Третий самолёт прошёл над первым каркасом и сбросил что-то, что разорвалось чуть в стороне — либо промахнулся, либо целился в зону рассеяния.

Потом они ушли. Всё заняло минуты три.

Над полем висела пыль. Два каркаса лежали в обломках. Третий стоял — накренившись, с оторванным крылом, но стоял. Рядом с ним ничего живого не было.

Мы вышли из укрытий.

Белкин первым прошёл через поле, переступил через обломки жерди, осмотрел воронки. Я шёл следом и думал о том, что воронки настоящие, что взрывчатка настоящая, и что если бы на этом поле стояли реальные самолёты — это был бы конец как минимум трёх машин и, возможно, нескольких человек из наземного персонала.

— Сработало, — сказал Фесенко где-то сбоку.

Никто ему не ответил.

* * *

Гречко приехал к полудню.

Он долго ходил по полю, смотрел на воронки, на обломки, на уцелевший каркас. Потом подозвал меня.

— Три самолёта, — сказал он.

— Три.

— Бомбы потрачены на деревяшки.

— Так точно.

— А наши семь — целые.

— Так точно.

Он помолчал. Потрогал ус.

— Откуда ты это знал?

Я ждал этого вопроса. Ждал его с того момента, как Гречко согласился на идею, — ждал, что рано или поздно он спросит не «работает ли», а именно «откуда ты знал».

— Логика, — сказал я. — Немцы разведали площадку. Следующей ночью налёт неизбежен. Если цель видна — её бомбят.

— Это не объясняет макеты.

— Макеты — простая идея, товарищ майор. Дать им мишень, которую не жалко.

Гречко смотрел на меня долго. Я выдержал взгляд.

— Белкин говорит, — сказал Гречко медленно, — что ты знал размеры Су-2 точнее, чем должен знать пилот. Что ты вычертил схему с размерами, которые он потом проверил и которые оказались верны до десяти сантиметров.

— Я летаю на этом самолёте, товарищ майор.

— Пилоты не знают точных размеров своих самолётов. Они знают, как он летит. Размеры знают конструкторы и техники.

Я ничего не ответил. Молчание само по себе — ответ, но я надеялся, что Гречко остановится на уровне подозрения, а не пойдёт дальше.

Он остановился.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Завтра повторим. Поставим ещё два каркаса.

— Нужно поменять расстановку. Они сравнят снимки — вчерашние и завтрашние. Если расстановка одинакова, насторожатся.

Гречко поднял бровь.

— Они сравнивают снимки?

— Разведка всегда сравнивает снимки, товарищ майор. Это называется дешифровка. Они видят изменения — новые следы колёс, смещение самолётов, изменение тени. Если ничего не меняется — это подозрительно.

— Ты много знаешь о немецкой разведке.

— Я читал. До войны было время читать.

Гречко смотрел на меня ещё секунду. Потом отвернулся.

— Переставить к вечеру. Котов пусть меняет режим выхода в эфир. Покажи ему, как.

— Есть.

— И ещё, — добавил он, уже уходя. — Поблагодари своих молдаван.

Он сел в машину и уехал. Я остался на поле среди обломков деревянных самолётов и думал о том, что первый круг пройден. Следующий будет сложнее. Теперь они знают, что я знаю то, чего знать не должен, и рано или поздно кто-то задаст вопрос, на который у меня нет хорошего ответа.

Но это будет потом.

Нуца пришла под вечер — снова без предупреждения, с куском хлеба, завёрнутым в тряпку, и с видом человека, выполняющего поручение.

— Мама передаёт, — сказала она.

— Спасибо.

— Она говорит, что немцы вернутся.

— Вернутся.

— Она говорит, что надо сделать ещё.

— Мы сделаем, — сказал я. — Передай ей.

Нуца кивнула. Посмотрела на обломки второго каркаса — от него остались торчащие из земли жерди и рассыпанная по радиусу щепа.

— Этот уже некрасивый, — сказала она.

— Этот мы починим.

— Он деревянный. Его не жалко.

— Именно.

Она ушла. Я доел хлеб и пошёл к Котову — завтра нужно было менять режим выхода в эфир, и у нас не было много времени до следующего разведывательного пролёта.

Артиллерия на западе гудела ровно, без перерыва. Этот звук я уже перестал замечать — он стал фоном, как шум мотора в дальнем рейсе. Слышишь, когда замолкает.