Почему в Токио все умирают с улыбкой. Но не все улыбаются перед смертью?

Токио — это город, который делает вид, что не замечает трупов, и у него это получается так хорошо, что можно подумать, будто он специально тренировался на кошках, бросая их в мешок и делая вид, что ничего не происходит. Получается лучше, чем у полиции, которая занята тем, что заполняет отчёты о «неожиданных инцидентах» в три копии, лучше, чем у журналистов, которые пишут о «таинственных происшествиях» так, словно речь идёт о погоде, а не о трупе в подъезде. Девять миллионов человек каждый день ездят в метро, прижимаясь друг к другу, как сельди в бочке, и все делают вид, что это нормально. Это называется цивилизацией. Или, если быть точным, коллективным самообманом, в который все верят, потому что так проще жить.

Я уже столько лет владею чайным домом «Цукими» в переулке Гинзы, что могу различать улыбки, как сомелье вина — только вместо букета я чувствую вонь лицемерия. Моё заведение стоит между кабаре с вывеской, которая светит ярче, чем совесть местного политика, и клубом, куда лучше не соваться, если не хочешь закончить поход в речке Сумида в качестве корма для рыб. За эти годы через мой стол прошло столько улыбающихся лиц, что я научилась видеть за ними то, что они так отчаянно пытаются скрыть. И поверьте, это не красота.

В Токио улыбаются все. Директор банка улыбается, пока подписывает бумаги, которые обрекают сотни людей на нищету — видите ли, бизнес есть бизнес, а совесть — это роскошь, которую могут позволить себе только безработные. Чиновник улыбается, принимая конверт с «пожертвованием на культурные нужды», что на нормальном языке называется взяткой. Жена улыбается мужу, пока в голове уже подсчитывает, сколько она получит по страховке, когда он, в конце концов, сдохнет от переработки. Прекрасная культура. Настоящий шедевр человеческой подлости.

Но вот что забавно — не все улыбаются перед смертью. Те, кто умирает спокойно, с чистой совестью и чашкой недопитого чая, обычно никогда и не улыбались по-настоящему. Они просто носили маску так долго, что она срослась с кожей, как лишай с забором. А перед смертью им уже не было смысла её поддерживать — маска и так держалась сама, как намастыренная на морду лошади упряжь.

А вот те, у кого есть что скрывать — а в Токио это почти все, кто ходит в костюмах дороже моей машины, — улыбаются до последнего. Прямо до того момента, когда понимают, что улыбаться уже некому, кроме червей, которые скоро начнут их есть. Я видела таких людей. Они сидели на этом самом стуле, смотрели на мои руки, пока я наливала чай, и улыбались так, словно их наняли в рекламу зубной пасты. А под столом сжимали конверт, толщина которого прямо пропорциональна размеру их страха. Деньги — это всегда испуганная совесть, завёрнутая в банкноты. Других объяснений крупным суммам я не знаю.

Токио придумал улыбку как универсальный инструмент для избегания реальности. Здесь улыбаются, когда злятся. Улыбаются, когда сильно хочется в дать морду. Улыбаются, когда на душе так паршиво, что хочется вырвать себе кишки и намотать их на шею. Это называется сдержанностью и самоконтролем, и об этом с восторгом пишут в своих блогах иностранцы, которые провели здесь две недели и теперь считают себя экспертами по Востоку. Дорогие эксперты, сдержанность и самоконтроль — это когда человек управляет своими эмоциями. То, что вы видите в Токио, — это когда человек давно забыл, что у него есть эмоции, и просто выполняет протокол, как робот на конвейере. Это не одно и то же. Это как сравнивать живого человека с манекеном в витрине магазина — внешне похоже, а внутри одна пустота.

Я гейша. По версии романтичных идиотов, я должна танцевать под луной, разливать саке с загадочной улыбкой и олицетворять загадочную душу Японии. По версии тех, кто реально жил в этом городе дольше, чем длится тур выходного дня, я женщина, которая знает, сколько стоит каждая улыбка в этом зале. А стоит она, как правило, столько, сколько нужно, чтобы закрыть рот и не выблевать всю эту лицемерную кашу на стол. За сорок лет я видела, что прячется за этими улыбками. И поверьте, это не то, от чего нормальный человек стал бы улыбаться — он бы скорее выпил отравы, чтобы не видеть этого дерьма.

Вот вам типология токийской улыбки, которую никто не составляет, потому что все слишком вежливо улыбаются, чтобы об этом говорить. Есть улыбка-извинение. Её надевают, когда хотят сказать «нет», но не могут, потому что в хорошем обществе «нет» — это как плюнуть в лицо. Поэтому говорят «я подумаю об этом» и улыбаются так, что у слабонервных начинают болеть зубы. Политики владеют этой техникой в совершенстве. Им платят за это налогами, которые мы все исправно платим, как последние идиоты.

Есть улыбка-щит. Её носят те, кто точно знает, что вы знаете, что они знают, но все делают вид, что никто ничего не знает, и улыбаются. Это высший пилотаж токийского общения, нечто вроде шахматной партии, где все фигуры двигаются одновременно, и каждый делает вид, что просто наслаждается игрой. Банкиры обожают этот вариант. Видимо, им так легче спать, зная, что они нахлобучили ещё одного лохматого клиента.

Есть улыбка-агрессия. Это когда вам улыбаются с такой интенсивностью, что вы начинаете физически ощущать, как острые края этой улыбки уже прощупывают пространство между вашими рёбрами в поисках печени. Якудза в этом мастера. Хотя якудза хотя бы честны — они не прячут нож за улыбкой, они улыбаются вместе с ножом, что я нахожу освежающим на фоне всей этой лицемерной сволочи.

И наконец, есть улыбка усопших. Та самая, о которой пишут в газетах «скончался с миром» и «выглядел спокойным». Это уже не улыбка — это просто мышечная память тела, которое всю жизнь делало одно движение и продолжает его делать, потому что больше не умеет ничего другого. Токио производит таких людей в промышленных масштабах, как конвейер «Тойоты» — надёжно, быстро и без брака. Я сама их иногда сортирую — в Книгу Теней, чёрные страницы, красные страницы, белые страницы. Белые — это для тех, кто уже не может сам выбирать, с какой гримасой прощаться с этим миром.

Почему же не все улыбаются перед смертью? Ответ проще, чем инструкция по сборке дешёвой тумбочки из магазина распродаж: потому что некоторые успевают снять маску. Иногда это происходит от усталости — человек просто больше не может держать лицо, потому что держал его слишком долго, как держится за соломинку утопающий. И в какой-то момент что-то ломается, и он сидит вот здесь, в этой комнате, и смотрит на меня так, как будто я первый человек, которому не нужно улыбаться в ответ. Это я. Мне не нужно. Я знаю цену их улыбкам, и эта цена давно занесена в соответствующую графу под названием «стоимость лицемерия».

Иногда маска слетает от страха — настоящего, животного, того, который никакой татэмаэ не удержит, потому что он старше, чем японская концепция приличий. Вот тогда интересно. Вот тогда я, наконец, вижу живого человека. Жаль, что это, как правило, происходит слишком поздно — когда уже не маска проблема, а то, что за ней. А за ней, как правило, такой кошмар, что хочется выпить ведро саке и забыть, что ты это увидел.

Токио учит улыбаться. Это первый урок, который здесь получают дети, — как выглядеть правильно, как держать лицо, как не расстраивать окружающих своими неудобными эмоциями. Замечательная педагогика. Примерно как учить детей плавать в бассейне без воды — технически верно, практически бесполезно, и когда они встретятся с настоящим водоёмом, результат будет предсказуем: они утонут. И утонут с улыбкой, потому что так принято.

Люди в этом городе умирают с улыбкой не потому, что счастливы. Они умирают с улыбкой, потому что не умеют иначе. Сорок, пятьдесят, шестьдесят лет одного и того же движения лицевыми мышцами создают устойчивую привычку, сильнее любого сознательного усилия. Это не достоинство, это не буддийское спокойствие, это не принятие неизбежного — это просто мышечный рефлекс. Не романтизируйте мышечные рефлексы. Это дурной вкус, как есть суши из супермаркета и делать вид, что это здорово и вкусно.

А те, кто не улыбается перед смертью, — это либо люди, у которых хватило сил или обстоятельств, наконец-то сбросить эту обременительную конструкцию с лица, либо те, кого смерть застала врасплох, и они не успели включить протокол. Вторых, к слову, тоже немало. Я знаю нескольких. Они записаны в белых страницах, и рядом с датой стоит пометка: «выражение лица — удивлённое». Это, наверное, самая честная мина, которую они носили за всю свою жизнь. Вот и весь Токио в одной детали — город, где честность проскальзывает только в момент смерти, когда уже некому врать.