Зачем в Японии нужна кукла с порванной душой?

Ацуко Ниномия вваливается ко мне, как бульдозер в магазин фарфора, и шлёпает на стол куклу, будто это не деревянная игрушка, а труп её последнего достоинства. Держит её двумя руками, как святыню — или как гранату без чеки. Кимоно на кукле лоскутное, цвета засохшей рвоты, а волосы обрезаны так, будто это делал пьяный парикмахер с ножовкой.

— Нашла в доме Харуми, — заявляет она, как будто это не бред сумасшедшей, а неоспоримый факт. — Ясно же, что это она, да?

Тридцать семь лет, морщины у глаз, как трещины на дешёвом фарфоре, и муж, который, судя по всему, предпочитает трахать других, а не слушать её нотации. Приходит ко мне во второй раз за полгода. В первый раз ревела. Сейчас — улыбается. Это хуже, чем, если бы она плюнула мне в чай.

— Татэмаэ, — думаю я. Маска вежливости, под которой прячется куча дерьма.

— Расскажите, где именно вы её нашли, — спрашиваю я, наливаю чай и смотрю на её руки. Спокойные. Подозрительно спокойные.

— В ящике её гардероба. За пакетами с постельным, — отвечает она, как будто это нормально — копаться в чужих шкафах.

— Вы были в её доме?

— Случайно, — врёт она, не моргнув.

Конечно, случайно. Как и все в этой стране, которые «случайно» оказываются в чужих кроватях, гардеробах и банковских ячейках.

Беру куклу. Поворачиваю. Кимоно сшито аккуратно — не то, что её история. Края подрублены, стежки ровные. Кто-то потратил время. А вот волосы — это шедевр садизма. Не срезаны, а вырваны. По нескольку волосков. Как будто кто-то наслаждался процессом.

Пальцы Ацуко — ухоженные, с маникюром, который стоит, как моя неделя работы. Но на указательном пальце правой руки — порванная кутикула. Классика жанра: когда рвёшь тонкие волоски против роста, кожа трескается.

— Харуми хочет навести порчу на нашу семью, — заявляет она, как будто это не бред, а диагноз. — Кэйго — мой муж. Уже пять лет. А эта шлюха просто не может смириться.

— Харуми — любовница вашего мужа?

— Была, — шипит она. — Или думает, что была.

Кладём куклу обратно на стол. Чай парит, как её терпение.

— Она живёт в Сибуе, да? В том доме, куда вы «случайно» попали?

Ацуко смотрит на меня, как кошка на мышь, которую она уже мысленно съела.

— Да.

Я молчу. Тишина в «Цукими» такая плотная, что можно резать ножом. Слышно, как у неё в голове скрипят шестерёнки лжи.

— Вы мне поможете? — спрашивает она, наконец.

— Расскажите, что вы хотите, чтобы я сделала.

— Я хочу, чтобы она исчезла. Совсем. Навсегда. — Пауза. — Не так, как вы подумали. Я не прошу убить её. Просто у вас есть связи. У Харуми наверняка есть что-то тёмное в прошлом.

Слушаю. Это часть работы — делать вид, что веришь в этот цирк.

— Вы принесли куклу как доказательство её злого умысла?

— Да.

— Ацуко-сан, — говорю я, — это же ваша работа.

Она не моргает.

— Волосы срезаны неаккуратно. Но не от спешки. А от того, что их рвали руками. — Смотрю на её пальцы. — У вас порвана кутикула. Это не от шитья.

Молчание. Долгое. Как очередь в поликлинику.

— Вы обвиняете меня, — говорит она, наконец.

— Нет. Я просто вижу, что вы врёте, как дышите.

— И что же я, по-вашему, сделала?

— Вы не спали три ночи. Сшили куклу, вырвали у неё волосы и придумали историю про чужой гардероб, потому что вам нужен враг. Харуми — это просто имя. Вам не нужен компромат. Вам нужно оправдание, чтобы ненавидеть.

Ацуко смотрит на куклу, как на последнее доказательство своей неполноценности.

— Кэйго вчера сказал, что любит её, — признаётся она. — Не что у него была связь. Не что он сожалеет. Он сказал: я люблю её. И спросил, могу ли я это принять.

— А вы?

— Я улыбнулась. Сказала, что нужно поговорить. — Пауза. — Через два часа я уже рвала волосы у этой куклы.

— Кэйго знает, что вы здесь?

— Нет. Он думает, я на встрече с подругой.

— А что хотите вы?

Она смотрит в окно, как будто там есть ответ.

— Я хочу, чтобы он снова посмотрел на меня, как пять лет назад. Или… — замолкает.

— Или?

— Или я хочу перестать ждать, что это случится.

— Первое я вам не дам, — говорю я. — Это не в моих силах. Второе — пожалуйста.

Она уходит в половине одиннадцатого. Куклу оставляет. Я не спрашиваю зачем.

Я кладу куклу на полку. Рядом с часами, которые остановились лет двадцать назад. Рядом с конвертом, который так и не был открыт.

В «Цукими» у каждой вещи есть своя история. У этой — только начало.