Твердевско-шаманское

На очередных долгих выходных я читал всё, что накопилось из цикла «Мир Тверди». Но до того у меня был период, когда мы с соавторшей пытались написать текст на основе мифов Крайнего Севера. Из нашего совместного проекта ничего не вышло - но внезапно сеттинг Капбы и его последователей лёг на подготовленную почву... и само по себе получилось начало такого примерно текста:

Я, Кремень

Он колдун, он ведун, он шаман, он проклят

Сам собою в трех мирах.

Под его ногой танцуют камни

Или бубен у меня в груди?

 «Мельница»

Считается, что все тролли – шаманы. Ну… отчасти, это так, однако. Мы все чувствуем сродство с духами, любой олог может позвать предков на помощь – и даже эту помощь получить. Но настоящих шаманов среди нас немного. Нужна наука, нужен тот, кто покажет, как камлать, кого из духов и когда звать – и чем платить за помощь. Нужен учитель. 

И у меня забрали самое дорогое, что есть на этом свете – наставника. 

Олог-хай не злопамятны. У нас просто хорошая память.

«За всё, что делает шаман, он должен платить. Чем больше делаешь — тем больше плата» – так говорил мой учитель. Но верно и другое: шаман не оставляет неоплаченных долгов. 

Магия течёт по ржавым трубам. Духи рождаются из боли сломанных механизмов. Ржавое железо помнит всё. Я, Кремень, могу это чувствовать. 

Мусорный тролль, отребье земской промзоны. Шаман бомжей. Полукровка.

Да, обычно ологи не бывают полукровками. Наши размеры защищают нас от контактов с чужаками. В школах учат, что мы вместе со снагами, уруками и гоблинами относимся к единой оркоидной расе. Я ходил в ту школу, учился –  и до сих пор помню слова из учебника. «Одним из признаков расы является возможность порождать сходное и плодовитое потомство»… Ну-ну… представьте себе олога и гоблиншу в одной постели… хотя нет  – лучше не представляйте, однако. Тут как в старом тупом анекдоте, который я когда-то слышал от одного алкаша из снага-хай: «Он кончит – она лопнет».

Но… всякое бывает в жизни. Когда-то один безбашенный урук смог охмурить синекожую девушку – маленькую и хрупкую по меркам олог-хай… И родился я. 

Иногда я представляю себе своих родителей – и ржу. Наверняка мой отец бегал по постели с радостными криками: «Неужели это всё моё?!» Грех смеяться над этим – но я смеюсь. Всё-таки ни мать, ни отца я не знал толком. Она залетела, он улетел на байке вдаль – и я даже не знаю, кем он был и как его звали. И жив ли он ещё? Урук-хай ведь живут ярко, красочно – но не слишком долго, если не успели повзрослеть и остепениться. А кто свяжется с троллихой, кроме урука-подростка?

Мама… её забрал очередной прорыв Васюганской Хтони. Не повезло: большая часть мужчин клана была на службе, строила очередной мост. Чудовищ встретили старики, женщины и подростки. Когда они поняли, что не справляются – те, кто ещё мог сражаться, пошли на прорыв, прикрывая собой детей. Те, кто не мог – остались тормозить выброс собой. Дубины и сила против хтонических тварей. Среди оставшихся умирать была моя мама. 

Я даже не помню, как она выглядела. В глубине души всплывает иногда что-то большое, тёплое… уютное и вкусно пахнущее, прижмёшься – и ничего не страшно, и не надо плакать… Стыдно признаться, но это всё, что я о ней помню. 

Мне ведь было всего три года. Тогда меня звали Полынок. Есть, однако, такая травка, на солончаках растёт. Похожа на полынь, но не полынь. Чем отличается – стыдно для шамана, но не скажу. Нет тут поблизости солончаков. И травки той я никогда не видел. Мама назвала. Ей виднее. 

И я никогда не позову её, чтобы спросить. Не надо. Пусть ей спокойно будет.

Полынок – имя ребёнка. Кремень – имя шамана. Я получил его от наставника. Травка растёт. Кремень чиркает по железу и искрит.

Вечером ко мне пришёл Тягун. Он самый старый из нас. Когда мы были лесными троллями, его звали по-другому. Потом он был вождём-бригадиром. Сейчас – на пенсии… однако, какая пенсия для олог-хай из промзоны земщины? Дома он сидит, жалуется на здоровье, на чём лес стоит клянёт молодёжь, которая приносит ему в бытовку солонину, крупу и чай. Но когда рук не хватает – Тягун снова встаёт на разгрузку. Охает, ахает, задыхается – но тащит. Потому и Тягун.

— Кремень… там это… автопогрузчик сдох, –  отдуваясь после котелка выпитого чая, сказал он мне. – Второй за неделю, чтоб его кверху и книзу! Хозяин злой — говорит, штрафовать будет, если не починим. А нас сейчас штрафовать нельзя. Нам щенков в школу собирать!

Пожимаю плечами:

—Тягун, я-то что сделаю, однако? Я шаман. Шаман! С духами говорю! Я гайки от шайбы не отличу, не починю ничего! Это тебе к гоблинам надо. Дюшу попроси. Он хоть мелкий и носатый – но руки золотые. Механик! Гайки крутить – не в бубен бить. Разберётся!

—Просил! —ответил Тягун. — Как раз того Дюшу. Говорит, движок целый вроде. Но не заводится. Духи, говорит, не пускают! Сделай что-нибудь, а?

—Духи?! Это тебе Дюша сказал?!

— Ну… — Тягун, как велит его прозвище, тянет. Кажется, до него дошло. — Но ведь не чинится же!

—  Тягун, у гобла один шаман. Кочедык. И он мне ничего не говорил. Цену тебе тот Дюша набивает. Или вообще всё сломано так, что не починишь – а Дюша тебя боится и признаваться, однако, не хочет. 

— Ну… думал я о таком… Но сам знаешь, не всё механики могут.

Я вздыхаю. Я не механик. Любой мелкий и носатый гоблин меня обойдёт как стоячего, если речь зашла о моторах, шестернях и тягах. Но иногда бывает так, что техника ломается не от износа. 

«Духи рождаются из боли сломанных механизмов». Так учил меня Кочедык. Бывает, что новорождённый дух из озорства портит мотор. Или уже старый дух вселяется в технику – и ему скучно работать, хочется поспать. Или живой чем-то обидел духа – и он от гнева не даёт запустить мотор.

Вздыхаю. Беру малый бубен в потёртом чехле из кожи – и посох. Посох у меня один – кривая берёзка, выросшая и засохшая на перекрёстке двух дорог. В развилку двух ветвей у верхушки я вставил когда-то полированную стальную шестерню. Сам её два дня натирал песком. Хладное железо – зеркало для духов. Блестит, далеко видно. Посохом я зову их на разговор. Бубном – я говорю с ними. А камни с дырочками, которые я повесил на обрубки нижних ветвей – вроде бы и не нужны, для красоты вешал… но я знаю, что так правильно. И Кочедык никогда слова против не сказал. 

– Тягун… Ты знаешь, что дальше? – спрашиваю я старика. – Плата будет. С бригады.

– Да, – кряхтит старик. – Я помню. 

«Чем больше делаешь, тем больше плата». Я не знаю, чем именно заплатят мои сородичи. Если договорюсь с духом мирно – может, и ничем. Если придётся изгонять…

«В старину могли заплатить кровью. Своего или чужака».

Надеюсь, до этого не дойдёт. Или… кровь будет пролита из жил чужого. Нас мало на этой промзоне. Но если будет нужно – заплачу. Когда я стал Кремнем – я выдернул костыль из шпалы и на холодную расклепал его в клинок и заточил до сияния. Если будет нужно – чужак умрёт, окропив землю кровью из перерезанных жил.

В ангаре, где ночует «железный конь», пахнет смазкой, железной пылью и соляркой. Это правильный запах. Духи ржавого железа без гнева уходят, если замочить деталь в соляровом масле. Почему-то оно им нравится больше уксуса или лимонной кислоты, которые тоже очищают детали. 

– Кремень-ять, я всё проверил-врот! – Водитель погрузчика Пах, молодой снага с вечно масляными руками, кланяется мне. – Аккумулятор-нах на полной зарядке, коробка смазана-ля. Жидкость в гидросистеме есть, давление-врот в норме. 

– Дюша что говорит? – спрашиваю я. 

– Да то и говорит-нах! – Пах всплёскивает руками. – Всё в норме… но не заводится. Словно… не хочет-ля!

Спрашивать, куда делся сам Дюша, я не хочу. Понятно, однако, что у гоблина-механика куча дел. Да и… боится он меня. После того раза, когда поднял и завёл мёртвый кран – чего делать точно не стоило. Вот и предпочитает передавать слова через чужие губы. И правильно делает. Опасно, однако.

Я обхожу погрузчик по часовой стрелке. Не так уж важно, как начинать – но я так привык. Провожу рукой по ржавому капоту, прижимаюсь лбом к холодному металлу. Да, это моя работа. Дух здесь. Слабый, сонный – но очень обиженный. Пора работать. 

Тихий скрежет на грани слуха: «Устал… не хочу… зачем? Никто спасибо не скажет… Тягай, тягай… а колёса мыть? а масло свежее? а как я тут мёрзну ночами — кто думает? Зачем? Зачем?»

Я останавливаюсь.

– Дух живой, – говорю я. – Но ты его обидел. Он устал. Никто не благодарит. Ночью холодно. Колёса не мыты.

Пах ощутимо сереет лицом: 

– Ну… Мы ж не звери! – бормочет он. – Я масло менял по регламенту. И колёса мыл… ну, раз в месяц… 

Собравшись с духом, он выкрикивает: 

– И масло-нах я за свой счёт брал! Хозяин не покупал! Я, я, Пах, платил!

Не произнося ни слова, я ухмыляюсь. Пах сам не понимает – но именно он сейчас взял плату на себя. Бригада троллей-грузчиков теперь ни при чём. Платить за обиду духа будет теперь этот снага. И ему очень повезло, что плата будет умеренной. Я чувствую: дух благодарен водителю.

– Духу этого мало! – говорю я. – Ещё, однако, нужно, чтоб его уважали. Как старшего рабочего!

Я бью в бубен. Шаг, удар, шаг, удар… Ритм усложняется, превращается в танец. Я развлекаю духов, плачу им за помощь тем, что развеиваю их вечную скуку. Но это лишь малая плата. Духи слабые, капризные – да только никогда не лгут. И помогут, если их правильно попросить – и выслушать. 

Шаг, удар, шаг, удар… Пора говорить.

– Эй, ты, железная душа! – проговариваю я, обходя погрузчик. – Проснись и слушай. С тобой, однако, говорят! 

Шаг, удар, шаг, удар…

–  Я Кремень, я шаман троллей. Я пришёл к тебе. Пришёл не ругать. Пришёл слушать. Говори, железо!

Я слышу, как отзывается дух. Слабый скрежет – точно электромотор крутится вхолостую на последних каплях заряда: 

«Чего тебе, шаман? Устал… хочу спать… не хочу говорить…»

Опускаюсь на корточки около переднего колеса, прислонившись спиной к погрузчику. Бубен уже не гремит – рокочет.

– Знаю тебя. Много лет ты работал. Таскал тяжёлое, – между ударами бубна говорю я. – Ты делал всё, как надо. Никогда не подвёл. Никогда не обидел живых. Они забыли сказать спасибо. Глупые. Скажу я – спасибо тебе, железо! Спасибо, железный друг!

Встаю, отложив бубен. Из кармана спецовки достаю маслёнку с особым маслом. Осторожно капаю на шарнир рулевой колонки – дурак Пах, никогда не смазывал. Думает, если не скрипит – смазки не надо. Зря он так.

Снова подхватываю бубен. Удар, шаг, удар, шаг…

– Это тебе, стальной брат. Не за работу – в подарок. Живые благодарят тебя. Ты заслужил. Отдохни, железо. 

Я чувствую, как напряжение в металле уходит. Как будто механизм выдохнул и расслабился. 

Киваю Паху, не говоря ни слова. Тот нажимает на кнопку – и мотор погрузчика коротко взрыкивает. По моему взмаху Пах глушит двигатель.

— Что ты сделал?! — шёпотом произносит он.

Я ухмыляюсь:

— Поблагодарил. И попросил. 

Тягун протягивает свёрток: 

— Тут, это… — запинаясь, произносит он. — Тушёнка, три банки. И бутылка. Я с бригады собрал. 

Молча забираю подношение. Я не жадный – но так надо. Если шаман не берёт платы – или он не настоящий шаман и ничего не сделал… или плату возьмёт сам мир. Без спроса. И что угодно. А так – вышло замечательно. Дух сам перестал мешать. 

— Спасибо, — говорю в ответ. — Передай нашим: дух в погрузчике будет работать. Но раз в месяц надо мазать свежим маслом. И каждый день – загонять в тёплый ангар. И мыть колёса, однако. Хотя бы раз в неделю. Иначе опять обидится – и даже я ничего не сделаю.

Тягун кивает. Осмотревшись по сторонам и убедившись, что погрузчик спит, он уходит, заметно припадая на левую ногу. Тот прорыв, где погибла моя мама, подкосил и его. Пусть даже имя Тягун он заслужил позже.

В ангаре я остаюсь один. Достаю из свёртка бутылку, смотрю на мутную жидкость внутри – но пока не пью. Мне рано. Если Кочедык ещё не спит – мы разопьём это бырло вдвоём. Много ли ему надо, древнему мелкому гоблину? Но – я один никогда не бухаю. 

Сую бутылку в карман спецовки и напоследок провожу рукой по капоту погрузчика: 

– Отдыхай, стальной брат. Отдыхай, старое железо. Завтра будет работа. Сейчас – время спать. Спокойной ночи тебе!

Двигатель обесточен, но я чувствую вибрацию… и едва слышный рык: «Спасибо тебе, шаман!»

Захлопываю дверь ангара и ухожу на окраину промзоны, где в  обломках старой гнилой бытовки живёт мой наставник – старый гоблин Кочедык.