Работа над сложными сценами

Оглушительный раскат грома заставил Эла отшатнуться от берега. Тучи неслись по небу, закручивались воронкой. Сверкали в густой черноте молнии. Ближе. Ярче. Налетел порыв ветра, толкнул в грудь, отгоняя назад.

— Нет! — он уперся ногами в песок, наклонился вперед, закрыв локтем лицо от яростного ветра. — Нет! Останови это! Должен быть другой путь!

Его голос утонул в реве бури. Молния ударила в дерево рядом с ним — и оно запылало, словно факел. За ним второе. Третье. Огонь распространялся стремительно, но между двумя стенами огня, вздымающимися, казалось, до самого неба, лижущими низко несущиеся багровые тучи, оставался крошечный островок, на котором стоял Эл. Огонь подбирался все ближе, не давая дышать. Паника захлестнула Эла, он вскрикнул, когда первые искры ужалили кожу. Заорал, когда огонь подступил ближе — и пламя отпрянуло. Он по-прежнему стоял среди бушующих стен огня, но теперь огонь огибал его, словно не мог приблизиться, то и дело протягивая к нему огненные плети, скользящие по невидимому барьеру. Эл смотрел, не веря в происходящее. Что это? Что? Как он это сделал?! У него нет и не было никогда никакой власти над стихиями! Он умел лишь закрываться коконом… Или, если в нем и правда течет кровь Анваба, если мать сумела заполучить его силу, то у него есть и власть, и могущество? Разве не говорилось в сказках, что Анваб мог повелевать пространством и временем, останавливал армии словом…

Что-то вдруг толкнулось в ребра. Раз, другой. Как будто живое существо, запертое в грудной клетке, пыталось разбить стены своей темницы. Что это? Сердце? Сила, которая лишь ждет возможности освободиться?

Было страшно. Страшно мучительно, гадко, до тошноты и жалкого желания сжаться в комок, закрыв руками голову. Но в то же время отчаянно хотелось позволить себе рискнуть, сделать шаг — шаг вперед, навстречу неизвестному, позволить свершиться предначертанному. Эл выпрямился. Вдохнул раскаленный воздух всей грудью, не боясь больше обжечь легкие, не боясь задохнуться в дыму. И паника отступила. Он не может погибнуть так просто, если у него есть предназначение, верно? Теперь он понял, для какой битвы родился. И, может быть, у него и правда уже есть все необходимые знания, нужно лишь сложить воедино фрагменты мозаики.

«Ты никогда не мечтал петь?» — шепнул в памяти голос Айрона.

Мечтал, верно. Но боялся. Потому что там, в крепости на горе, когда он запел и позвал, на его зов пришли. На пустыре его голосу повиновались. После смерти матери дед запрещал ему даже громко говорить — не потому ли, что знал, в чем его сила, не хотел, чтобы он пользовался ею? Чтобы не узнал о ней раньше положенного времени, не растратил понапрасну, не пошел по ложному пути, наслаждаясь поклонением толпы?

Внутри грудной клетки вновь шевельнулось нечто, ударилось о ребра. Еще раз. Еще. Сильнее. Настойчивее. Оно рвалось прочь из тела, безжалостно прокладывая себе путь, и Эл, не в силах противостоять ему, закричал, подняв лицо к небу, разрывая безумным криком, слившимся с ревом надвигающегося урагана, оковы разума и плоти.

Живой не может выйти за грань миров, все верно. Прежде он позволял просочиться наружу вместе со своей кровью лишь каплям магии, запертой внутри, но больше не мог удерживать ее. Боль выламывала кости, но страха больше не существовало. Его час пробил, время настало — и он действительно был рад этому. Хотя «радость» едва ли являлась подходящим словом. Он делал, что должен, и это порождало в нем невероятную силу — обжигающую, кипящую, безудержную.

Слова заклинания дрожали на кончике языка — слова песни, написанной теми, кто хранил осколки памяти. Теми, кто пронес знания сквозь века. Теми, кто должен был сейчас стоять здесь, с ним, плечом к плечу. Теми, кто должен был стать его верными помощниками. Теми, кого он почти нашел, но с кем не успел встретиться. Теми, кто тем не менее послужил ему, сделав все от них зависящее. Пусть они выживут. Пусть помогут тому, кто останется править, когда он уйдет.

Вспыхнули шрамы на руках. Натянулись и зазвенели струнами нервы. Музыка била набатом в уши, музыка, услышанная однажды в чужом воспоминании. Слова воскресали в памяти — его ли, чужой ли, он не знал, да это и не имело значения:

«Мир свернул не туда, сбился с пути,

Закрылись врата, никому не уйти.

Заперты мы, во тьме бредем наугад,

Снова и снова возвращаемся в ад.

Ходим и ищем, но замкнут круг,

Выхода нет, его нет, забудь!

Закрыты врата

Замкнут круг.

Но ты не верь трусам, не верь лжецам,

Тем, кто не пускает нас ко вратам,

Не верь, что огонь лучше воды,

Не верь, будто в воле нам нет нужды.

Мир свернул не туда, сбился с пути,

Закрылись врата, никому не уйти.

Закрыты врата,

Замкнут круг.

Мы — веками горим в аду,

Жрем друг друга — словно в бреду,

Идем по спирали — проливаем кровь,

Повторяя цикл — вновь и вновь.

Говорим друг другу: «Надейся, верь!

Тот откроет врата, кто рожден быть ключом,

Кто не станет судьей или палачом.

В ком бушует пламя, в ком стынет лед,

Кто может спасти, и кто спасет!

Открыты врата — не закрыться им вновь,

Тем, кто дарует свою плоть и кровь!»

Эл сделал первый шаг к озеру. Нет. Не бывать этому. Сейчас он всемогущ. Он не позволит забрать отсюда эту проклятую воду, несущую смерть, не позволит погубить миллиарды людей. Он — потомок Анваба или сам перевоплотившийся Анваб, а значит, может управлять стихиями, и вода станет льдом по его воле, станет камнем.

Эл шагнул с берега в воду — и та удержала его, сперва пружиня под ногами, но с каждым шагом становясь все тверже и тверже, превращаясь в лед. Дымилась кровь, сочащаяся сквозь лопнувшую кожу, падала вниз тяжелыми каплями, отмечая его путь, текла по лицу из почти ослепших уже глаз. Может быть, Анваб и совершил ошибку, закрыв врата между мирами, но позволить им распахнуться вновь во всю ширь, будет величайшей катастрофой. Цена за воссоединение с другими мирами слишком высока. Кому они вообще нужны, эти миры? Как-то ведь жили они без них тысячелетие, проживут и дальше. Справятся.

Эл вскинул голову. Центр черной воронки оказался сейчас прямо над ним. Пора. У его единственного выступления не будет зрителей, никто и никогда не узнает о том, что он сделал. Да и не нужно. Он не сумел спасти Ти, но, может быть, она выживет. Он не вытащил из тюрьмы Ланса, но, может быть, адвокаты «Пангеи» и правда помогут ему. Он не докопался до правды в деле с убийством Анны Вледиг, но за него это, возможно, сделает следователь Бедридант. Или другой дотошный полицейский. Он не нашел Джин, но, судя по его видению, с ней все будет в порядке — почти. И его ребенок, зачатый прошлой ночью, возможно, родится в положенный ему срок. У их детей будет будущее. И у других детей, и у бесчисленного множества людей. Тех, кого он знал хорошо, и тех, кого знал плохо. Тех, кого видел лишь однажды и мельком. Тех, кого не знал вовсе. Тех, кого любил или ненавидел. Тех, к кому был равнодушен. Тех, кто знал его, и тех, кто никогда не слышал о нем. Он не сделал еще многое из того, что должен был сделать, но это уже не имело значения. В этом мире останется Айрон – то ли потомок Вэйрана Золотоголового, то ли сам возродившийся Вэйран, вернувшийся, чтобы вновь взять под свою руку созданное когда-то королевство. Возможно, ему еще придется сразиться за свою власть, но он победит и однажды встанет не только во главе «Пангеи континентал», но и во главе Объединенного союза Пангеи, а может быть, и всего мира. И, возможно, сумеет исправить былые ошибки, принять новые законы, сделав мир лучше. И тогда, если врата откроются вновь, человечеству не придется платить за очищение Земли чудовищную цену.

«Правь долго и мудро, мой король. А я буду хранить покой твоего мира».

Все, что он должен сделать, – лишь изменить несколько слов в заклинании.

Эл набрал полную грудь раскаленного воздуха — и ребра треснули, разошлись в стороны. Боль ослепительной вспышкой выбила из горла крик, отозвавшийся, казалось в каждой клеточке тела. Завибрировала, покрылась трещинами толща льда, задрожала, загудела сама гора, на вершине которой он стоял. Голос Эла понесся ввысь, перекрывая пронзительный треск льда, глухой стон камня, бешеный вой урагана, вонзился копьем в зев смерча:

— Тот закроет врата, кто рожден быть ключом,

Кто не станет судьей или палачом.

В ком бушует пламя, в ком стынет лед,

Кто может спасти, и кто спасет!

Он раскинул пылающие руки навстречу приближающейся воронке — и тьма взорвалась торжествующим ревом. Воронка распахнулась могучей пастью, внутри которой клокотало пламя. Сверкнули золотые глаза с вертикальными щелями зрачков. Ударили могучие крылья. Ближе, ближе… Эл стоял, глядя в лицо приближающейся смерти. И продолжал петь:

— Закрыты врата, не откроются вновь,

Тем, кто дарует свою плоть и кровь!

Челюсти дракона сомкнулись, и мир исчез.