Вот не знаю, ржать или плfкать, читая Мериме...

Раз уж речь зашла об этом писателе...

Словно и не прошло 200 лет. А отношения читателей и писателей ну нимало не изменились. И ощущается этакий пробой времени  когда те же эмоции и те же претензии.

Итак, писатель описывает королевский двор Карла Девятого...

VIII глава

Диалог между читателем и автором

   -- Ах, господин автор, что за прекрасный случай для вас  нарисовать ряд портретов, и каких портретов! Сейчас вы поведете нас в  Мадридский замок, в самый центр двора. И какого двора! Сейчас вы нам  покажете этот франко-итальянский двор. Познакомите нас по очереди со  всеми выдающимися личностями. Сколько вещей сейчас мы узнаем! И как  должен быть интересен день, проведенный среди такого количества великих  людей!

   -- Увы, господин читатель, о чем вы меня просите? Я был бы  очень рад обладать талантом, нужным для того, чтобы написать историю  Франции; я бы не стал писать побасенок. Но скажите на милость, почему вы  хотите, чтобы я знакомил вас с лицами, которые не должны играть никакой  роли в моем романе?

   -- Вы сделали большой промах, что не дали им какой-нибудь  роли. Как! Вы переносите меня в тысяча пятьсот семьдесят второй год и  думаете обойтись без характеристик стольких замечательных людей? Полно!  Тут нечего колебаться. Начинайте; я даю вам первую фразу: Двери в гостиную открылись, и можно было видеть...

   -- Но, господин читатель, в Мадридском замке не было гостиной, -- гостиные...

   -- Ну хорошо, тогда: Большой зал наполнен толпой... и т. п. ... среди которой можно было заметить...

   -- Кого же вы хотите там заметить?

   -- Черт возьми! Primo*, Карла Девятого.

   -- Secundo?**

   -- Постойте. Сначала опишите его костюм, потом вы сделаете  его физический портрет и, наконец, составите его нравственную  характеристику. Такой дорогой теперь идут все романисты.

   -- Его костюм? На нем было охотничье платье с большим охотничьим рогом на перевязи.

   -- Вы очень кратки.

   -- Что касается его физического портрета... погодите.  Ей-богу, вы бы отлично сделали, если бы посмотрели его бюст в  Ангулемском музее. Он находится во втором зале, номер девяносто восемь.

   -- Но, господин автор, я живу в провинции; что же, вы  хотите, чтобы я специально приехал в Париж посмотреть бюст Карла  Девятого?

   -- Ну хорошо, представьте себе молодого человека, довольно  хорошо сложенного, с головой, немного ушедшей в плечи; он вытягивает шею  и неловко выставляет вперед лоб; нос у него немного толстоват; губы у  него тонкие, рот широкий, верхняя губа очень выдается; цвет лица  землистый; большие зеленые глаза никогда не глядят прямо на человека, с  которым он разговаривает. Впрочем, в глазах его нельзя прочитать:  "Варфоломеевская ночь" или что-нибудь в таком роде. Совершенно нельзя.  Выражение у него скорей тупое и беспокойное, чем жестокое и свирепое. Вы  представите его себе довольно точно, вообразив какого-нибудь молодого  англичанина, входящего в гостиную, где все гости уже сидят. Он идет  вдоль шпалеры разряженных дам, которые молчат при его проходе. Зацепив  за платье одной из них, толкнув стул у другой, с большим трудом он  добирается до хозяйки дома; только тогда он замечает, что, задев за  колесо при выходе из кареты, испачкал грязью рукав своего фрака. Вам,  наверное, случалось видеть такие перепуганные физиономии; может быть,  даже вы сами смотрелись в зеркало, покуда светский опыт не дал вам  окончательной уверенности в благополучности вашего появления...

   -- А Катерина Медичи?

   -- Катерина Медичи? Черт возьми, я не думал об этом.  Полагаю, что это имя в последний раз пишется мной: это толстая женщина,  еще свежая, по слухам, для своего возраста хорошо сохранившаяся, с  толстым носом и поджатыми губами, как будто у человека, испытывающего  первые приступы морской болезни. Глаза у нее полузакрыты, каждую минуту  она зевает; голос у нее монотонный, и она совершенно одинаково  произносит: "Ах, кто меня избавит от этой ненавистной беарнезки?" и  "Мадлен, дайте сладкого молока моей неаполитанской собаке".

   -- Отлично! Но вложите в ее уста какие-нибудь более  примечательные слова. Она только что велела отравить Жанну д`Альбре, по  крайней мере прошла такая молва; это должно было отразиться на ней.

   -- Нисколько! Потому что, если бы это было заметно, куда  девалось бы столь знаменитое притворство? К тому же в данный день, по  самым точным сведениям, она говорила только о погоде, ни о чем другом.

   -- А Генрих Четвертый? А Маргарита Наваррская? Покажите нам  Генриха, отважного, галантного, главным образом доброго. Пусть Маргарита  тайком сует в руку пажу любовную записку в то время, как Генрих, со  своей стороны, пожимает ручку одной из придворных дам Катерины.

   -- Что касается Генриха Четвертого, никто бы не угадал в  этом ветреном мальчике героя и будущего короля Франции. Он уже позабыл о  своей матери, умершей две недели тому назад. Разговаривает он с простым  доезжачим, вступив в бесконечные рассуждения насчет следов оленя,  которого сейчас поднимут. Я вас избавлю от этих рассуждений, особенно  если вы, на что я надеюсь, не охотник.

   -- А Маргарита?

   -- Ей нездоровилось, и она не выходила из своей комнаты.

   -- Хороший способ отделываться! А герцог д'Анжу? А принц де  Конде? А герцог де Гиз, а Таванн, Рец, Ларошфуко, Телиньи? А Таре, а  Мерю? А столько еще других?

   -- Ей-богу, вы их знаете лучше, чем я. Я буду рассказывать о своем друге Мержи.

   -- Ах, я замечаю, что в вашем романе я не найду того, чего искал.

   -- Боюсь, что так.

Вот каково, а?