Инструкция для балерины, вызванной на ковер Олимпа

В двадцать лет, когда плоть тяжелеет, сдавая пост
чистой цифре на взвешивании, понимаешь вдруг:
все, чем кормится сцена: от лож до пустых гримерных, —
это не грация, Лизочка, это тяжелый плуг.
И когда из кулис, пахнущих пылью и старым клеем,
выползает Аполлон, похожий на парторга в отставке,
ты не падаешь ниц, ты думаешь: «Только бы не колени»,
потому что суставы не верят ни мифу, ни новой ставке.

Посланница древних богов. Звучит, согласись, нелепо
в коридорах Большого, где каждый второй — Иуда,
а занавес, расписанный золотом, закрывает небо,
в котором давно ни фокуса нет, ни чуда.
И Терпсихора — старуха с костлявым, увы, лицом —
протягивает плектр, выточенный из чьих-то рёбер.
И ты стоишь перед этим божественным подлецом,
и ноябрь за окнами, как обычно, уныл и стремен.

Чеширский кот, материализовавшись из местной сажи,
ухмыляется, зная цену любой диктатуре муз.
Если боги спустились в партер — это признак кражи
или того, что у вечности слишком дешевый вкус.
Ты крутишь фуэте, превращая пространство в крошево,
пока за кулисами тот, чье имя нельзя называть вслух,
подсчитывает убытки от этого шоу дешевого,
где вместо нимф — профсоюз и казенный пух.

Кость ударяет по струнам. Танец — всегда насилие
над геометрией комнат и здравым смыслом.
Древние греки, Лизочка, зря тратили столько усилий:
Олимп обветшал, теперь он заведует ведомственным туризмом.
И, закончив прыжок, ты садишься на доски пола,
выковыривая из пальцев занозы земного рая,
понимая, что муза — всего лишь статья протокола,
в котором ты — подсудимая. И притом — немая.