Отрывок из произведения Смоленский упырь

Шахматная партия

После завтрака поручик Гравюров, потирая руки с мальчишеским азартом, предложил Баба‑Друцкому сыграть в шахматы. Аркадий Семёнович, скрывая улыбку, кивнул: он знал, что для Гравюрова шахматы — не просто игра, а поле брани, где можно доказать свою состоятельность без единого выстрела.

Партию устроили в гостиной, на тяжёлом ломберном столе красного дерева, где шахматная доска казалась миниатюрной ареной, а фигуры — армиями, готовыми к решающему сражению. Щёлкнули часы, запуская отсчёт времени на раздумье; каждый ход игроки аккуратно заносили на листок бумаги — не столько для памяти, сколько из уважения к самой игре, к её строгой, почти ритуальной точности.

Вскоре вокруг стола начали собираться зрители. Сначала осторожно, будто боясь помешать, подошла прислуга: лакеи, горничные, даже кухарка, вытерев руки о фартук, встала в дверях, не сводя глаз с доски. Затем явился и сам барин Быков — грузный, шумный, он сразу занял место у плеча Гравюрова, а рядом тут же пристроился его камердинер. Они перешёптывались, горячо обсуждая каждый ход, и Быков то и дело хмыкал, будто сам мог бы сыграть лучше. Даже Анна появилась — тихо, незаметно, словно тень, встала чуть поодаль, держа в руках тот самый белый зонтик, будто он служил ей защитой не от солнца, а от излишнего внимания. Её взгляд был спокоен, но в нём читался острый, почти научный интерес.

Аркадий Семёнович играл неторопливо, с достоинством человека, привыкшего взвешивать каждое решение. Гравюров же, напротив, действовал порывисто, но расчётливо: его пальцы то и дело тянулись к фигуре, замирали, отдёргивались, снова тянулись — в нём кипел азарт, и Баба‑Друцкий это видел.

И вот на двадцать втором ходу Гравюров надолго задумался. Он склонился над доской, постукивая пальцами по колену, потом вдруг выпрямился, взял карандаш и чётко вывел на листке: «Ладья е1». Листок он положил на край стола — нарочито небрежно, но так, чтобы Аркадий Семёнович непременно его заметил.

Баба‑Друцкий скользнул взглядом по записи, едва заметно приподнял бровь, но ничего не сказал. Вместо этого он неторопливо поднялся из‑за стола, потянулся, будто разомлев от утреннего тепла, и, как бы между прочим, подошёл к Быкову.

— Любопытная нынче погода, Артамон Петрович, — непринуждённо заговорил Аркадий Семёнович. — Говорят, к осени будет сурово. А вы как полагаете?

Быков, явно польщённый тем, что статский советник снизошёл до беседы, тут же пустился в рассуждения о дождях, урожае и ценах на зерно. Они перекинулись парой фраз — о пустяках, о делах имения, о столичных новостях, — и Аркадий Семёнович смеялся в нужных местах, будто и впрямь был поглощён этой болтовнёй.

Гравюров следил за этой сценой из‑за доски, хмурясь всё сильнее. Он то и дело поглядывал на листок с записью, потом на Баба‑Друцкого, потом снова на доску. Наконец, не выдержав, он резко зачеркнул строчку «Ладья е1» и, сделав над собой усилие, передвинул другую фигуру.

Аркадий Семёнович вернулся к столу, окинул доску быстрым взглядом, будто впервые её видел, и продолжил игру. Его ходы стали чуть быстрее, увереннее, словно он наконец сбросил маску праздного собеседника и вновь стал тем, кем и был — расчётливым, хладнокровным стратегом. Партия стремительно покатилась к финалу, и вскоре Гравюров был вынужден признать поражение.

Они пожали друг другу руки — крепко, по‑мужски, без обиды. И всё же в глазах поручика читалось лёгкое недоумение.

— Скажите, Аркадий Семёнович, — не удержался он, когда зрители, оживлённо обсуждая партию, начали расходиться, — отчего вы не обратили внимания на мой записанный ход? Ведь «ладья е1» вела к ничьей. Я нарочно его записал, чтобы проверить вашу реакцию.

Баба‑Друцкий чуть склонил голову, в глазах мелькнула усмешка — не насмешливая, а скорее одобрительная.

— А я и обратил, Александр Степанович, — спокойно ответил он. — Просто не подал виду.

— Но почему? — искренне удивился поручик. — Вы могли показать, что видите ловушку.

— Видите ли, — Аркадий Семёнович говорил размеренно, подбирая слова, — я подметил одну вашу привычку: вы сперва делаете ход, а уж потом записываете его. Здесь же вы поступили наоборот. Отсюда вывод: вы хотели увидеть мою реакцию — это раз.

Он сделал паузу, давая Гравюрову время осмыслить сказанное.

— Ход этот действительно вёл к ничьей, и я понимал: если я хоть бровью поведу, вы тут же сообразите, что он верный, и отыщете другой вариант, чтобы застать меня врасплох. А мне не хотелось лишать вас этой маленькой иллюзии преимущества — это два.

Поручик слушал, слегка покраснев, но не от обиды, а от досады на собственную оплошность.

— И, наконец, — добавил Баба‑Друцкий, чуть понизив голос, — я не проигрываю в шахматы. Да и в любые другие игры — это три. Но главное не в этом. Главное — уметь видеть не только фигуры на доске, но и того, кто их двигает.

Анна, стоявшая неподалёку, чуть крепче сжала ручку зонтика и тихо вышла из комнаты, оставив за собой едва уловимый аромат лаванды. Аркадий Семёнович проводил её взглядом, а потом, словно вспомнив о чём‑то важном, достал свой блокнот и сделал короткую пометку: «Гравюров. Азартен, но наблюдателен. Может быть полезен. И… быть осторожнее в демонстрации превосходства...»