Лисичка. Четыре пары перчаток

Четыре пары перчаток

Мистер Телфорд стоял посреди гостиной и смотрел на саквояж. Вернее, он попытался его поднять — и осознал, что одной рукой тут не обойтись.

— Эмили, — произнёс он, и в его голосе уже звенело что-то подозрительно похожее на отчаяние, — мы едем в Бат. Не в Гималаи. Зачем ты положила туда плед?

— Потому что в поезде будет холодно, — отозвалась миссис Телфорд, не оборачиваясь. Она стояла у комода, натягивая на пальцы дорожную перчатку и пересчитывая флакончики с нюхательной солью.

— Холодно? В июне?

— Я читала в «Домашнем вестнике», что скорость движения состава вызывает сквозняки. Ужасные. Леди Марпл из Бирмингема простудилась насмерть.

— Леди Марпл из Бирмингема простудилась насмерть оттого, что вышла на платформу без шляпки в ноябре. При чём тут наш поезд, Эмили?

— При том, — сказала миссис Телфорд и застегнула саквояж с таким усилием, будто запечатывала сундук с сокровищами.

Мистер Телфорд вздохнул. Он уже понял, что спорить с женой, вооружённой «Домашним вестником», так же бесполезно, как пытаться остановить паровоз голыми руками.

— И это... — он заглянул в саквояж, приподняв крышку, и осёкся. — Это что, наш серебряный чайник?

— Разумеется. Я не намерена пить чай из какой-то дорожной жестянки. Это неприлично.

— Эмили, это поезд. Там не будет стола. Не будет скатерти. Не будет, прости господи, буфета.

— Значит, мы устроим всё сами. Ты же знаешь, что я не могу без чая.

Он знал. За двенадцать лет брака он выучил это так же твёрдо, как таблицу умножения. Эмили без чая — это всё равно что паровоз без угля.

— Хорошо, чайник берём. Но зачем четыре пары перчаток?

— Одна пара к дорожному платью. Одна — на случай, если подадут холодный ужин. Одна — для прогулки по Бату. И одна запасная.

— Запасная?

— На случай, если все три предыдущие погибнут.

Мистер Телфорд открыл рот, закрыл его и снова открыл.

— Как они могут погибнуть?

— Я не знаю, — честно ответила миссис Телфорд и аккуратно, почти торжественно, поправила складку на платье. — Именно поэтому беру четвёртую.

Он посмотрел на неё — на поджатые губы, на пальцы, всё ещё перебиравшие край перчатки, на саквояж, набитый так, будто им предстояло пересечь Антарктику.

— Эмили, — сказал он, и в его голосе уже не было ни капли раздражения, — мы едем в Бат на два дня, а ты, кажется, готовишься к осаде.

Она замерла на секунду, потом вздёрнула подбородок.

— Я всегда предпочитаю быть готовой. Это неразумно — оказаться застигнутой врасплох.

— Врасплох? Посреди Бата? В июне?

— Не важно где, — ответила она. — Главное — быть готовой.

Он посмотрел на неё, на саквояж, на четыре пары перчаток и на серебряный чайник, который выглядывал из-под пледа, и вдруг понял, что именно за это он её и любит. Не за перчатки и не за чайник, а за то, что она всегда готова к тому, чего он даже не может вообразить. И за то, что в её мире нет ничего невозможного — даже сквозняк, способный убить леди Марпл из Бирмингема.

— Тогда берём всё, — сказал он. — И чайник тоже. А если нас атакуют разбойники, ты первая идёшь на переговоры. У тебя хотя бы есть план.

Она улыбнулась и положила ладонь поверх его руки.

— Договорились. 

Лисичка