Отличите человеческий текст от нейротекста?
Автор: Высотин ВладимирМне нужно понять, насколько хорошо люди отличают художественные нейротексты от человеческих. Поэтому я возьму отрывок произведения. Попрошу deepseek кратко пересказать суть. Затем попрошу разные нейронки написать по мотивам пересказа художественный текст, имитируя стиль автора.
1 вариант, написанный человеком, и 2 варианта, написанные разными нейронками. Ваша задача — угадать вариант, НАПИСАННЫЙ ЧЕЛОВЕКОМ. Пишите такой-то вариант писал человек.
Результаты я объявлю, когда наберется 40-50 ответов. Нужна большая выборка для более точных выводов.
Ведьмак долго наблюдал за птицами, стараясь определить расстояние и хотя бы приблизительно время, потребное на то, чтобы преодолеть его, с поправкой на рельеф местности, густоту леса, глубину и направление яра, о существовании которого он подозревал. Наконец откинул плащ, затянул на две дырочки ремень, наискось пересекающий грудь. Эфес и рукоять меча, висевшего за спиной, выглянули из-за правого плеча.
– Накинем пару верст, Плотвичка, – сказал ведьмак. – Сойдем с тракта. Сдается, пташки кружат не без причины.
Кобыла, само собой, не ответила, но двинулась с места, послушная привычному голосу.
– Кто знает, может, там лось валяется, – сказал Геральт. – А может, и не лось. Кто знает?
Яр действительно оказался там, где он и ожидал, – ведьмак сверху окинул взглядом кроны деревьев, плотно заполняющих распадок. Однако склоны яра были пологими, а дно сухое, без терновника и гниющих стволов. Он легко выбрался на противоположный склон. Там раскинулся березняк, за ним – большая поляна, вересковые заросли и бурелом, тянущий кверху щупальца спутанных веток и корней.
Птицы, спугнутые появлением верхового, взмыли выше, раскричались пронзительно, хрипло.
Геральт сразу же увидел первый труп – белизна овчинного кожушка и матовая голубизна платья резко выделялись на фоне пожелтевших островков осоки. Второго трупа видно не было, но он знал, где тот лежит, – положение тела выдавали позы трех присевших на задние лапы волков, спокойно взиравших на ездока. Кобыла фыркнула. Волки как по команде не спеша беззвучно потрусили в лес, то и дело оборачивая на пришельца вытянутые морды. Геральт соскочил с лошади.
У женщины в кожушке и голубом платье не было лица, горла и большей части левого бедра. Ведьмак прошел мимо, не наклонившись.
Мужчина лежал лицом к земле. Геральт не стал переворачивать тело, видя, что и здесь волки и птицы не сплоховали. Впрочем, детальнее рассматривать труп не было нужды – плечи и спину шерстяной куртки покрывал ветвистый узор черной засохшей крови. Мужчина явно погиб от удара в шею, а волки изуродовали тело уже потом.
Кроме короткого меча в деревянных ножнах, у мужчины на широком поясе висел кожаный мешочек. Ведьмак сорвал его, вывалил на траву кресало, кусочек мыла, воск для печатей, горсть серебряных монет, складной, в кожаном футляре нож для бритья, кроличье ухо, три ключа на кольце, амулет с фаллическим символом. Два письма, написанных на полотне, намокли от дождя и росы, руны расплылись, размазались. Третье, на пергаменте, тоже подпорченное влагой, все же возможно было прочесть. Это оказалось кредитное поручение, выданное мурривельским банком гномов купцу по имени Рулле Аспен или Аспем. Сумма была невелика.
Геральт наклонился, приподнял правую руку мужчины. Как он и ожидал, на медном кольце, врезавшемся в распухший и посиневший палец, был вычеканен знак цеха оружейников – стилизованные шлем с забралом, два скрещенных меча и выгравированная под ними руна «А».
Ведьмак вернулся к трупу женщины. Когда переворачивал тело, что-то кольнуло его в палец. Роза, приколотая к платью. Цветок увял, но лепестки сохранили свой цвет – темно-голубой, почти синий. Геральт впервые видел такую розу. Он перевернул тело на спину и вздрогнул.
На искалеченной шее женщины четко отпечатались следы зубов. Не волчьих.
Ведьмак осторожно попятился к лошади. Не отрывая взгляда от опушки леса, забрался в седло. Дважды объехал поляну, наклонившись, внимательно рассматривал землю, то и дело оглядываясь, потом, придержав лошадь, тихо сказал:
– Да, Плотвичка, дело ясное, хоть и не до конца. Оружейник и женщина приехали верхом, со стороны вон того леса. Конечно, направлялись из Мурривеля домой – ведь никто не возит при себе неиспользованные аккредитивы. Ну а почему ехали здесь, а не по тракту – вопрос. И двигались через вересковые заросли бок о бок. Хотелось бы знать, почему оба слезли или свалились с коней. Оружейник погиб сразу. Женщина бежала, потом упала и тоже скончалась, а та погань, что не оставила следов, тащила ее по земле, ухватив зубами за шею. Стряслось это два или три дня назад. Кони разбрелись, не станем их искать.
Плотва, разумеется, не ответив, беспокойно фыркнула, реагируя на знакомый тон голоса.
– Убил их, конечно, – продолжал Геральт, глядя на опушку, – не оборотень и не леший. Ни тот ни другой не оставили бы столько поживы для любителей полакомиться падалью. Если бы здесь было болото, я бы сказал, что это кикимора или глумец. Но здесь нет болот.
Наклонившись, ведьмак немного отвернул попону, прикрывавшую бок лошади, открыл притороченный к вьюку второй меч с блестящей узорчатой чашкой эфеса и черной рифленой рукоятью.
– Да, Плотвичка. Сделаем-ка мы с тобой крюк. Надо посмотреть, чего ради оружейник и женщина ехали лесом, а не по тракту. Если будем спокойно проезжать мимо таких штучек, то не заработаем даже тебе на овес, согласна? А, Плотва?
Лошадь послушно двинулась вперед по бурелому, осторожно обходя ямы от вывороченных с корнями деревьев.
– Хоть это и явно не оборотни, рисковать нам ни к чему, – продолжал ведьмак, доставая из торбы притороченной к седлу пучок бореца и вешая его на мундштук. Лошадь фыркнула. Геральт расшнуровал куртку у шеи, вытащил медальон с ощерившейся волчьей мордой. Медальон, висевший на серебряной цепочке, раскачивался в такт хода лошади, ртутью поблескивая в лучах солнца.
Черные точечки, движущиеся по светлому, исполосованному облаками небу, привлекли внимание ведьмака. Их было много. Птицы парили, выписывая правильные, спокойные круги, потом резко падали и тут же взмывали, трепеща крыльями.
Геральт ехал шагом. Плотва прядала ушами и недовольно всхрапывала — запах бореца, пучком притороченного к уздечке, не нравился ей ровно настолько же, насколько нравился самому ведьмаку. Серебряный медальон с оскаленной волчьей пастью лежал поверх куртки, слабо и ровно подрагивая — значит, тварь была близко, но пока не чуяла его или не считала угрозой. А может, просто выжидала. В конце концов, самая опасная тварь — та, что умеет ждать.
Он свернул с тропы в лесную чащобу, ведя Плотву в поводу. Под ногами хлюпала прошлогодняя прель, пахло сырой землёй и грибами, где-то высоко над головой трещала сойка. Следов, как он и ожидал, не было — ни отпечатков лап на мху, ни сломанных веток, ни клочков шерсти на коре. Только на старой кривой сосне, на уровне груди, темнели три глубокие царапины, словно кто-то пробовал когти. Геральт потрогал их пальцем, понюхал. Ни запаха серы, ни характерной кислятины, какая остаётся от гнильцов. Ничего. Царапины были старыми — не меньше недели, — но именно от них расходилась едва уловимая волна магического эфира, заставлявшая медальон чуть заметно дрожать.
— Выходит, ты здесь уже давно, — пробормотал он. — А охотиться начал лишь теперь. Акклиматизировалась. Или осмелела.
Он выпрямился, одёрнул перчатку и взглянул на небо, серое и низкое, как крышка гроба. Дело было дрянь. Твари, умеющие не оставлять следов, почти всегда разумны. А разумная тварь — это уже не чудище из бестиария, с которым всё ясно: серебро, осина, огонь. Это переговоры, угрозы, паутина лжи и, как водится, чьи-то испорченные жизни. Он слишком хорошо знал, чем обычно заканчиваются такие контракты — если, конечно, он решит, что это его контракт.
Но кредитное поручение мурривельского банка на имя купца Рулле Аспена — или Аспема, почерк писаря был неразборчив, — жгло карман. Как и медное кольцо цеха оружейников. Как и тёмно-голубая роза, приколотая к платью женщины, у которой больше не было лица. Меньшее зло — тоже зло. А праздное любопытство — ещё худшая разновидность глупости. Но Геральт уже знал: он ввяжется. Потому что иначе эта тварь убьёт снова. Потому что в Мурривеле или где-то поблизости кто-то ждёт вестей от оружейника и его спутницы. Потому что он, клятый мутант, так и не научился проходить мимо.
Он вывел Плотву обратно на тракт, когда начало смеркаться. Впереди, в ложбине, замаячили огни — не то деревня, не то постоялый двор. Геральт пришпорил лошадь, чувствуя, как ноет старая рана в боку, и как в голове, точно заевшая мелодия шарманки, вертится одна и та же мысль: «Следов нет. Не оборотень, не леший. Но зубы — не волчьи. Следов нет. Что же ты такое?»
Постоялый двор назывался «Под Хромым Петухом», и вывеска полностью соответствовала названию: намалёванная птица щеголяла неестественно вывернутой лапой и, кажется, страдала косоглазием. Изнутри несло кислым пивом, луком и давно не мытыми человеческими телами. Едва Геральт переступил порог, разговоры стихли. Крестьяне, возчики, пара подозрительного вида оборванцев у стойки — все уставились на вошедшего с той особой смесью страха и брезгливого любопытства, какую повсеместно вызывают ведьмаки.
— Гляньте-ка, — донеслось от очага, — беловолосый. Точно мутант. Слышь, у них, говорят, и бабьего естества нет, так, гладкое место.
Геральт не обернулся. Он подошёл к стойке, за которой хлопотал толстый трактирщик с лицом человека, привыкшего разбавлять пиво водой и спать с открытыми глазами.
— Пива, — сказал ведьмак, бросая на стойку монету. — И вопрос.
Трактирщик покосился на медальон, на меч за спиной, на второй меч, притороченный к седлу, и сглотнул.
— Спрашивайте, господин ведьмак. Только, чур, без колдовства.
— Без колдовства, — пообещал Геральт. Он отхлебнул пива — тёплого и кислого, как и ожидалось. — Два-три дня назад по тракту проезжали двое: мужчина и женщина. Мужчина — оружейник, при медном кольце. Женщина — в голубом платье, с тёмно-голубой розой. Не заезжали?
Трактирщик вытер руки о засаленный передник. Глаза его беспокойно забегали.
— Может, и заезжали. Много кто заезжает. Всех не упомнишь.
— А ты постарайся, — ведьмак чуть наклонился вперёд, и в его голосе прорезался металл. — Это важно. Для тебя — особенно. Потому что если не вспомнишь, я, так и быть, заплачу за ночлег. И останусь здесь. Надолго.
Трактирщик нервно облизнул губы. Кто-то из угла буркнул: «Не связывайся, Гюнтер, шут его знает, что у него в эликсирах».
— Были, — выдавил трактирщик. — Были такие. Аккурат позавчера. Он — степенный, при деньгах, заказывал жаркое и вино, не разбавлять. Она — ну... — он замялся. — Не жена, это точно. Смеялась громко, роза эта её духами пахла за версту. Они всё про какого-то Рулле толковали, про кредит и про то, что, мол, «теперь заживём». А потом уехали ещё затемно, к Мурривелю не поехали, свернули на лесную дорогу, на север.
— На север? — переспросил Геральт. — Там же только болота и старая сторожевая башня. Что там делать?
Трактирщик развёл руками. Потом наклонился через стойку и понизил голос до шёпота:
— Господин ведьмак... они не одни уехали. За ними увязался один. Высокий, в тёмном плаще с капюшоном, лица не видать. Я ещё подумал: «Вот дурной, в плаще-то, по такой сырости». Но главное — он не вошёл. Стоял у коновязи, ждал. А когда те двое тронулись, пошёл за ними пешком. Только, — трактирщик опять облизнулся, — следов-то за ним не было. Я глянул случайно: грязь, лужи, а он идёт — и ни следа. Будто бесплотный.
Медальон на груди Геральта дрогнул сильнее.
— Как же ты разглядел в темноте? — спросил он.
— А луна была, — трактирщик перекрестился. — И глаза у него блеснули красным, как у зверя. Я сразу засов задвинул и до утра молился. Думал, примерещилось. А тут вы, значит...
Геральт допил пиво, аккуратно поставил кружку и кивнул.
— Комнату. С окном на север.
Он уже знал, куда отправится на рассвете. К старой сторожевой башне, где, если верить слухам, когда-то держали пленных эльфов и где, по местным поверьям, поселилось нечто, что пьёт сны и кровь. Тварь без следов. С красными глазами. И, судя по всему, невероятно голодная.
Поднимаясь по скрипучей лестнице, он вдруг подумал о тёмно-голубой розе, которая теперь валялась где-то в грязи на поляне с трупами. «Теперь заживём», — сказала женщина и смеялась. «Меньшее зло, — пробормотал ведьмак, закрывая за собой дверь. — Иногда мне кажется, что никакого другого зла в этом мире попросту не существует».
Птицы кружили над ельником.
Геральт натянул повод. Плотва фыркнула, мотнула мордой, но послушалась. Она всегда слушалась. Не потому, что была послушна — потому, что была умна. Умнее большинства людей, с которыми ведьмаку доводилось разговаривать на этой неделе.
Вороны. Три десятка, может — больше. Кружат, садятся, поднимаются, снова садятся. Не дерутся. Значит, жратвы хватает на всех.
Он свернул с тракта. Тракт, впрочем, — громко сказано. Колея в два следа, залитая рыжей водой, с торчащими из грязи рёбрами корней. На таком «тракте» можно сломать коню ногу, собственную шею, а заодно — последнюю веру в тейссенское дорожное ведомство.
Через четверть мили ельник расступился.
Поляна была небольшая — шагов сорок в поперечнике. Трава примята, кое-где вырвана с корнем. Вороны, потревоженные всадником, поднялись тяжело, нехотя, без страха. Одна, самая наглая, осталась сидеть на том, на чём сидела.
На том, что когда-то было лицом.
Геральт спешился. Привязал Плотву к осине, похлопал по шее. Лошадь косила глазом, прядала ушами, но стояла. Не впервой.
Он подошёл.
Женщина лежала на спине, раскинув руки, будто пыталась обнять небо. Овчинный кожушок, распахнутый, задравшийся. Под ним — голубое платье, не бедное, но и не богатое. Платье горожанки, которая хочет казаться чуть богаче, чем есть. Такие платья носят жёны цеховых мастеров, лавочниц, средней руки купцов. Носили.
Лица не было. Вороны потрудились основательно — глаза, губы, щёки, нос. Осталась маска из бурой корки, кости и сухожилий, в которой белели зубы. Мелкие, ровные, молодые. Не старше двадцати пяти.
Геральт присел на корточки.
На платье, чуть ниже левой ключицы, была приколота роза. Тёмно-голубая, из крашеного шёлка. Булавка — медная, простая. Роза — аккуратная, сделана с умением. Кто-то старался. Кто-то дарил.
Он осторожно повернул голову трупа. Шея.
Шея рассказала больше, чем мог бы рассказать любой свидетель. Кожа была разорвана и прокушена в трёх местах, глубоко, до позвонков. Следы зубов — чёткие, будто вдавленные в сургуч. Геральт наклонился ниже, почти касаясь носом раны. Запах — сладковатый, тяжёлый, с медной нотой. Три дня, может — два. Жара стояла, разложение шло быстро.
Зубы. Он присмотрелся. Расстояние между клыками — слишком малое для волка, слишком большое для рыси. Прикус — не звериный. Не совсем. Что-то среднее. Что-то, чему не место в определителях.
— Не оборотень, — сказал Геральт вслух. Плотва покосилась на него. — Не леший. Не волкодлак.
Он поднялся, отошёл ко второму телу.
Мужчина лежал в десяти шагах, лицом вниз, в позе нелепой и окончательной — так падают те, кто не успел понять, что падает. Ведьмак перевернул его ногой. Лицо — целое, если не считать работы личинок в углах рта и ноздрях. Мужчина средних лет, коренастый, с мозолистыми руками ремесленника. На пальце — медное кольцо. Геральт снял его, повертел. Знак цеха — молот и наковальня в овале из лавровых листьев. Оружейник. Не кузнец, не бронник — именно оружейник. Ковал мечи, а может — наконечники, алебарды, боевые топоры. Геральт надел кольцо обратно.
На поясе мертвеца висел мешочек из телячьей кожи, затянутый шнурком. Узел подался легко — стягивали наспех, трясущимися руками.
Ведьмак высыпал содержимое на траву.
Кресало. Обмылок — дешёвый, щелочной, пахнущий салом. Кусок воска, оплывший. Складной нож с костяной рукоятью — добротный, но не новый. Три ключа на проволочном кольце: два — от замков, третий — маленький, шкатулочный. Кроличье ухо — сухое, сморщенное. Амулет — дешёвый оберег от лихорадки, с вплавленным в олово зубом какого-то несчастного животного. Такие продают на ярмарках за три гроша, и они не работают, и никогда не работали.
Деньги. Он пересчитал. Одиннадцать серебряных крон, две полукроны, горсть медяков. Не ограбление.
Два куска полотна, свёрнутых в трубочку. Геральт развернул. Письма. Чернила расплылись — может, от дождя, может, от пота. Буквы превратились в бурые пятна, из которых можно было разобрать отдельные слоги. Бессмысленные.
Последний предмет. Кусок телячьего пергамента, сложенный вчетверо, с сургучной печатью. Кредитное поручение. Мурривельский банк гномов. «Подателю сего, купцу Рулле Аспену» — или Аспему — буква была выведена двусмысленно, вторая палочка могла быть хвостом «м» или потёком чернил. Сумма — сорок крон. Небольшая. Ради сорока крон не убивают на лесной дороге. Ради сорока крон вообще обычно не убивают.
Хотя — бывали исключения.
Геральт сложил всё обратно в мешочек. Затянул шнурок. Положил мешочек на грудь мертвецу. Выпрямился.
Дальше — следы. Вернее — то, что от них осталось после трёх дней, жары и насекомых.
Он прочитал поляну, как читают книгу — медленно, присаживаясь, трогая траву, нюхая землю.
Два коня. Подковы — стандартные, на шесть гвоздей, не военные. Ехали шагом, бок о бок, из леса к поляне. Здесь — что-то случилось. Кони рванули в стороны. Один — налево, к ельнику. Второй — направо, к оврагу. Оба ушли. Оба — без седоков.
Мужчина упал здесь. Вмятина в траве — глубокая, чёткая. Упал с коня, ударился головой о корень. Геральт нашёл корень — на нём была бурая корка. Упал и не встал. Может, умер сразу. Может — потерял сознание и умер позже. Не имело значения.
Женщина. Женщина упала дальше — вон там, примятая трава, клок шерсти от кожушка на кусте бузины. Упала, поднялась, побежала. Геральт проследил путь — сбитая трава, сломанная ветка, каблук, вдавленный в глину. Бежала к краю поляны. Не добежала.
Здесь её настигли.
Он присел. Трава была примята и вырвана на участке в три квадратных локтя. Следы борьбы — короткой, отчаянной, безнадёжной. А потом — тащили. Двенадцать шагов. За шею. Обратно к центру поляны. Тащили и грызли, грызли и тащили. Геральт видел борозды на земле — пятки, волочившиеся по глине.
Следы нападавшего.
Не было следов нападавшего.
Не было ни отпечатков лап, ни когтей, ни копыт, ни ног. Ни шерсти. Ни запаха — никакого, кроме крови и разложения. Ни одной метки, ни единого следа.
Что-то убило двоих людей на лесной поляне, сожрало женщине лицо и шею, и не оставило после себя ровным счётом ничего.
— Мерзко, — сказал Геральт. Плотва тихо заржала в ответ. — Согласен.
Он вернулся к лошади. Отвязал. Открыл левую седельную суму.
Меч лежал в промасленном чехле, обёрнутый в кусок оленьей кожи. Он достал его, стянул чехол. Клинок — серебряный, с рунной гравировкой по долу. Серебро тускло блеснуло в сером свете. Геральт перекинул перевязь через плечо, подтянул, проверил — рукоять торчала над правым плечом, на ладонь выше стального.
Потом — из той же сумы — пучок борца. Сухой, ломкий, с мелкими лиловыми цветками. Аконит. Волчья отрава. Он привязал пучок к узде, под мордой Плотвы. Лошадь фыркнула, попыталась отвернуться.
— Терпи, — сказал ведьмак. — Воняет, знаю.
Последним он вытащил медальон. Волчья морда на серебряной цепи — оскаленная, с гранатовыми глазами. Надел на шею. Медальон лёг на грудь привычной тяжестью.
Не дрожал. Пока — не дрожал.
Геральт сел в седло. Посмотрел на поляну — на два тела, на ворон, уже возвращающихся к прерванной трапезе, на голубую розу на груди женщины, которая не доехала туда, куда ехала.
— Два дня, — сказал он негромко. — Может — три. Оно ещё здесь.
Плотва пошла шагом, осторожно, настороженно. Борец покачивался под мордой. Два меча торчали над плечами ведьмака — стальной и серебряный, крест-накрест, как рога чёрного жука.
Лес молчал. Лес всегда молчит, когда в нём есть что-то, чего не должно быть.
Геральт тронул медальон. Холодный. Мёртвый.
Он поехал дальше.