У шлепок

Вообще-то, это не моя история. Она не так давно произошла с моим другом. Мне даже «посчастливилось» стать ее свидетелем. И в моменте не заметил ничего такого. Но когда он рассказывал — понял, что меня задевают за живое его слова. Могу его понять. Даже сквозь тонну ругани и мата и всю нелогичность — могу и понял.

И хотя я лицемерный «Х», все же предпочитаю говорить о том, что задевает, о том, что мне кажется острым, кажется важным. Так что здесь поделюсь и с вами, друзья АТчане, чужой историей.

Мы сидели на его тесной съемке и пили. Уже не виски, стадия дешевого эстетизма закончилась давно. «А» — так я буду называть нашего героя, так вот «А» разливал холодную горькую, притом каждое действие сопровождая одним и тем же комментарием: «Каков уебок». Я опрокидывал, закусывал, соглашался. А еще параллельно думал, что и мне рано или поздно предстоит та же самая сцена, и, по правде, совсем не уверен, что смогу себя вести так же стойко, как «А».

Сцену пишу не как очевидец, а по памяти, постараюсь повторить теми же словами, что меня задели. То есть от «А», от первого лица.

Мне захотелось посрать. А че такого? Все естественно. Вполне природно. Слушай, все это делают. Значит так, мне захотелось посрать! И не одной гадюшней в поле зрения. А дальше... серьезно, какой придурок сажает в сквере шипастые кущеря? Чтоб его в рот выебали. Короче, исцарапался весь, шорты порвал, как будто мало, на пригорке споткнулся и упал, залетев рукой в чужое говно. Ура — высохшее.

Иду, отряхиваюсь. Не сразу разглядел. Силуэты напротив вас застыли. И бубнеж такой особый, не с наездом, а вот такой, знаешь, когда льстиво-милый треп при встрече, которой не ждал и не хотел.

Олька. Хорошо выглядит — лярва. В вечернем платье, с цветами, парфюм, тот что я дарил. Олька и ее новый молодой, но не так уж и молодой, человек.

Видел, как стала?! На руку его оперлась. И он ее... парень. Бойфренд! С иголочки! Пиджак на руке. Часы. Месы. Короче, полный фарш. А я в драных шортах, с исцарапанной рожей, с дерьмом на локте и с муравьями, бегущими по моей спине.

Олька: «Знакомьтесь». Рукопожатие у него крепкое. Да и сам он, ну ты видел… уебок, короче.

Олька оглядела меня быстренько и родила: «Ты как всегда "А" — ничего не меняется». Вот просто сказала, а столько яду в ее словах. Он там есть, понимаешь, не в интонации, а в самом смысле. Мол, потому и развелась, что ты вот такой с дерьмом на локте, был и есть, а я вот нет, я вот жить продолжаю и расту. Видишь, как расту?! 

И стало мне так хуево от этих слов. И захотелось мне тоже... а чем козырнуть? Блядоватой официанткой, имени которой не помню, рваными шортами, что еще при ней брал, муравьями, что уже заползли в эти шорты, или дерьмом на локте? Ты видел, я растерялся. Да все так.

А тут уебок ее пришёл на выручку: «Классно сидите. Пятницу празднуете?» И так он спокойно это сказал. Буднично. Как будто и сам не против к нам. А зачем ему говорить иначе, правильно? Ну ведь и так все ясно. Хватило и того, что Олька с ним, значит, я уже проиграл. А он выйграл. Но как будто этого было мало, он, уебок, решил добить меня. Даже делать ничего не пришлось, он просто стоял: высокий, статный, голову держит, как кронпринц австрийский. Мало?! И часы у него не простые, я шарю, и говорю тебе — непростые. И сам тоже не простой — это видно. Вот так вот. 

Это мне вселенная намекает, что ты "А" много улыбаешься. На, вот, сосни по всем фронтам. И всем нам это было понятно: и шмарам этим, и тебе, мне, ему, Ольке, даже муравей, кусающий мою сраку, и тот все понял. По всем, сука, фронтам! 

А знаешь, что самое хуевое? Я не из тех, кто говорит: «Будь счастлива». Хуй ей! Я говна хлебанул, вон смотри, волосы поседели, и ей того же желаю. Я вселенной так и сказал: надеюсь, с Олькиным духом сделают то же, что и она с моим, чтоб узнала, каково оно. И чего, блять, похоже, что она страдает, переживает? Сука эта вселенная! 

А он стоит, Ольку легко придерживает, не пошло, иначе — по-джентльменски. Улыбается. Шутит, еще и умеючи — с огоньком. Ты помнишь короче. Вот значит они ушли, и я уверен, что Олька со всем своим принцессным пренебрежением сказанула: «Теперь ты видел моего бывшего». А он спокойно, без единой ноты негатива, ответил: «Нормальный вроде». Какой же он уебок! 

Здесь "А" попытался наполнить опустевшую тару. Но рука его дрогнула, плохо слушалась. Я было ринулся ему на помощь. Но он вырвал рюмку и со всей злобы швырнул ее в стену. Та разлетелась почти в пыль. Или мне так показалось. Но вставать из-за стола уже лишний раз не рисковал. На его кухоньке, где от плиты до дальней стены нет моего роста, пол опасно поблескивал. 

— А че ты причитаешь, у тебя ж с кельнершей все срослось! 

— Да о чем ты! 

— Ты ее выебал. 

— Да я назло это сделал. 

— Кому назло? 

— Откуда я знаю, кому назло. Назло, понятно тебе! — эту фразу он почти прокричал. Тут же, сам понимая, что завелся, резко умолк, потом громко, примирительно выдохнув, намного спокойнее и медленнее он произнес: — чтоб что-то доказать. Доказать тому, кому доказательства уже не нужны. Вот зачем. 

Потом выпрямился, закрыл глаза, так будто готовился уснуть прямо здесь, за столом, и тихо сказал: «А Оля красивая». И так же тихо, без всхлипов и надрывов, у него потекли слезы.