Дачный сезон, оборона урожая

— Стой, стрелять буду! — меланхолично произнес Лев Игнатьевич, целясь из кривого черенка от лопаты в куст крыжовника. Куст не ответил, но презрительно зашуршал. Лев Игнатьевич, пенсионер союзного значения и дачник экстремального толка, поправил очки с синей изолентой на дужке и понял: враг хитер, коварен и, судя по всему, пушист.

Дача — феномен загадочный. Это такое специальное место, куда нормальный человек, отпахав сорок лет на вредном производстве ради заслуженного отдыха, приезжает, чтобы добровольно встать в позу пьющего оленя и стоять в ней до первых радикулитов. Для Льва Игнатьевича дача была стратегическим плацдармом. А урожай — золотым запасом родины, который он защищал с яростью пограничника. И вот вчера этот запас понес невосполнимую утрату: бесследно исчезли три ягоды клубники сорта «Гигантелла».

Сначала подозрение пало на колорадского жука. Но жук, как известно, существо идейное и предсказуемое. У него полосатая роба, он сидит на строгой крахмальной диете и жрет исключительно картошку. Жук — он ведь как дальний родственник из Воронежа: приезжает без приглашения, живет за твой счет, размножается с пугающей скоростью и делает вид, что так исторически сложилось. Клубника — явно не его профиль. Значит, действовал кто-то другой. Кто-то, кто цинично плевал на пищевые цепи.

Следствие, проведенное методом ползания на четвереньках, выявило отпечаток лапы. Соседский кот Барсик. Это был не просто кот, это была настоящая кото-строфа местного масштаба. Барсик был веганом поневоле. Его хозяйка, Зинаида Петровна, увлекалась эзотерикой, чистила чакры и кормила животное просветляющими беседами да кашами из пророщенной пшеницы. В итоге кот внутренне озверел, плюнул на карму и перешел на подножный корм, подрывая продовольственную безопасность страны на грядке Льва Игнатьевича.

Лев Игнатьевич пошел на переговоры. — Зинаида! — крикнул он через забор, рискуя получить защемление нерва. — Ваш диверсант сегодня ночью нарушил границу и сожрал стратегический запас! Зинаида Петровна, женщина непробиваемая, выпрямилась с тяпкой: — Кто? Мой Толик? Да он закодированный! — При чем тут Толик?! Я про усатого мордоворота, который по ночам шастает! — Толик усы сбрил! Ему кефир пить неудобно! — А хвост он тоже сбрил?! Ваше животное сожрало мою «Гигантеллу»! У меня от убытков сердце кровью обливается! — Не выдумывайте, Лев Игнатьевич! Толик клубнику не ест! Его от нее пучит, и на политику тянет!

Дипломатия рухнула. Пенсионер перешел к техническому оснащению рубежей. По периметру клубничной плантации была натянута суровая леска. На нее Лев Игнатьевич повесил: шестнадцать рыболовных колокольчиков, две банки из-под кильки, свисток арбитра и будильник «Слава», звонящий даже от перепадов настроения.

Но сердцем обороны стала «Лампочка по проекту». Это был памятник человеческой упертости. При малейшем натяжении лески хитрая система рычагов замыкала контакт. Над грядкой должен был вспыхнуть галогеновый прожектор на пятьсот ватт. По задумке автора, свет должен был ослепить нарушителя, парализовать его волю и внушить непреодолимое желание немедленно уйти в монастырь. Подключить прожектор напрямую было нельзя — выбивало пробки во всем садовом товариществе. Поэтому Лев Игнатьевич протянул кабель от бани, пустил его через трансформатор от телевизора «Рубин» и заземлил в ведро с навозом. Конструкция получилась монструозной. Как говорил сам автор: «Урожай — это то, что рожает земля, а урод — это тот, кто его жрет. И мы этого урода выведем на чистую воду».

Наступила ночь. Лев Игнатьевич сидел в засаде на веранде, закутавшись в колючий плед. Вокруг стояла звенящая дачная тишина, нарушаемая только скрипом рассыхающихся половиц да комариным писком. Лев Игнатьевич смотрел в темноту и философствовал. «Вот зачем человек всю жизнь борется? — думал он. — В детстве борешься с манной кашей. В молодости — с гормонами. В зрелости — с начальством. А в старости... в старости ты сидишь ночью в кустах и ждешь, когда соседский кот придет жрать твою ягоду. И ведь что обидно: лампочку изобрел Эдисон, электричество покорил Тесла, а я, пенсионер Лев Игнатьевич, использую весь этот мировой научный прогресс, чтобы испугать кота. Венец творения, елки-палки...»

И вдруг — дзынь! Философия закончилась. Дзынь-дзынь-бряк! Бум! Враг в капкане! Лев Игнатьевич рванул на себя рубильник. Вспышка на пятьсот ватт ударила по глазам так, что на соседней улице проснулись куры, решив нести яйца в две смены. Трансформатор от «Рубина» натужно загудел, в воздухе отчетливо запахло озоном и паленым навозом.

Лев Игнатьевич выскочил на крыльцо с черенком, крича: «Ага, попался, мохнатый агроном!», и... моментально ослеп от собственной лампочки по проекту. Дальше события развивались стремительно. Выдавая такие многоэтажные лингвистические конструкции, от которых у местной флоры начался процесс преждевременного листопада, пенсионер ринулся в бой. Он сделал три шага, запутался ногами в леске и с грохотом рухнул в центр плантации.

Система сошла с ума. Колокольчики звенели, банки гремели, будильник «Слава» от удара оземь заиграл марш Буденного. Прожектор жарил, как на допросе. Когда зрение вернулось, Лев Игнатьевич, лежа среди раздавленной «Гигантеллы», увидел картину маслом. На леске над его носом болталась гигантская стрекоза. Она билась в припадке, дергая за собой всю эту адскую симфонию. А в двух метрах, на столбике, совершенно не обращая внимания на иллюминацию, сидел кот Барсик. Кот посмотрел на поверженного венца творения с выражением глубокого презрения. Затем Барсик медленно, демонстративно откусил половину огромного парникового огурца, сплюнул пупырышки Льву Игнатьевичу на сапог и грациозно растворился в ночи. Лампочка по проекту, издав предсмертный писк, лопнула. Наступила тьма. Из-под листа лопуха выполз полосатый колорадский жук. Он долго смотрел на распластанного Льва Игнатьевича, затем меланхолично отрыгнул картофельным крахмалом и пополз дальше по своим идейным делам.